«Прямо сейчас» с Ириной Щербаковой
Когда Путин говорит, что «нет, мы ничего никогда никому, это все вранье», а мы все время видим разные формы вмешательства — и хакерские атаки, и вот такие истории, как действительно в Лейпциге была, просто с подложенными дронами. И я совершенно уверена, что это не закончится. Что пока эти возможности будут, они будут все время проверять, насколько стойко держится Европа, и провоцировать…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
Д. МАНЖУРА: Всем привет! Меня зовут Даша Манжура, в эфире программа «Прямо сейчас», и сегодня у нас в студии историк и председатель Zukunft Memorial Ирина Щербакова. Ирина, здравствуйте!
И. ЩЕРБАКОВА: Здравствуйте!
Д. МАНЖУРА: На днях арестовали Александра Кынева. Меняет ли арест Кынева логику репрессий, и было ли уже раньше что-то подобное?
И. ЩЕРБАКОВА: Что касается логики репрессий, я бы сказала, что есть логика общая, общей давиловки, которая усиливается очень давно. Просто всех, кто чем-то не нравится или чем-то сопротивляется — хоть пусть это культурное сопротивление, пусть это даже стихотворение или пьеса, я не знаю что, — это уже давно стало совершенно обычным явлением.
На самом деле бывали, конечно, случаи, мы знаем, когда подкидывали журналистам какие-то наркотики и их обвиняли. Бывали и до этого довольно жуткие формы задержания со страшными избиениями, это все во время обыска и так далее — все это было. Поэтому нельзя сказать, что тут что-нибудь новое. А то, что угол зрения расширяется все время — ну, к сожалению, это логика режима. Так это и будет.
С Кыневым вообще это ужасно горько, просто даже страшно, потому что, во-первых, это был человек, действительно замечательно знавший региональную систему выборов. Как к этому ни относись, и можно ли эти выборы вообще назвать выборами, но то, что это был человек, который очень хорошо знал, что происходит в регионах, специально этим занимался и все последнее время этим занимался — но дело даже не только в этом. В общем, безусловно, на фоне… В последние дни нам стало известно, что это даже просто не фальсификация, а я не знаю, что это. Там не могут никакие окончательные цифры предъявить, ничего вообще не сходится, ничего не могут. Я плохой, так сказать… В школе даже с математикой были некоторые проблемы всегда, но все-таки как-то Шпилькина я освоила. Но это никак ни с чем вообще не сочетается и ни с чем абсолютно не сходится. И это уже просто полное безобразие.
И такой человек, конечно, мешает. На фоне такого массового издевательства над выборной системой, конечно, такой человек мешает. Мало того, что они «Голос» разломили, мало того, что они Мельконьянца посадили, и все это носит совершенно безобразный характер, но вот сейчас еще такой удар, и такой человек не должен этим заниматься. Так что мне не кажется, что тут что-то специально новое есть. Но, как всегда, репрессии как снежный ком в диктатуре. Они, так сказать, нарастают, нарастают и нарастают. Так мне представляется.
Д. МАНЖУРА: То есть предела никакого нет?
И. ЩЕРБАКОВА: Ну, о пределе говорить всегда трудно очень, просто система выглядит несколько другим образом. Это не сталинские репрессии миллионные, когда за 1937-1938 год в одной Москве по 7-8 тысяч человек в день арестовывали. Все-таки такие масштабы не нужны, их переварить совершенно невозможно этой системе. Все-таки сталинская система была мобилизационная: всех на принудительный труд, огромная гулаговская система, система спецпоселений. Этого сейчас всего нет. Но достаточно такого расширения, чтобы людьми владел очень большой страх. А приговоры, которые люди получают, — их совершенно можно сравнивать со сталинскими. Даже не приговоры брежневского времени, это сталинские приговоры.
Д. МАНЖУРА: В этом контексте интересны еще одни репрессии — против историка Юрия Дмитриева, который раскопал Сандармох. Почему для власти это оказалось настолько опасной темой?
И. ЩЕРБАКОВА: Это было одним из таких первых громких дел довоенных, потому что связано это было с тем, что после аннексии Крыма, после развязанной войны на Донбассе началась, конечно, такая еще во много раз усиленная антиукраинская риторика — и делание врагов, и, конечно, как всегда, традиционно антипольская, антилитовская и так далее. И это в сильной степени было связано с тем, что в Сандармохе действительно многонациональное захоронение. Это, во-первых, одно из самых больших захоронений. Там, насколько я помню, больше 6 тысяч человек расстрелянных лежит, из нескольких мест туда свозили.
В частности, вот то, о чем я сейчас говорю: деятели украинской культуры, просто люди литовского и польского происхождения, которые пошли по операции, которая так и называлась «Польская операция 1937 года» — очень многочисленная операция, по которой было много расстрелянных. Этот этап пришел из Соловков, их сначала туда отправляли. Там стояли в этом месте украинские — там было ясно, что это украинские имена людей, которые там лежат, и люди польского происхождения, и польские кресты. И это стало вызывать ужасное раздражение на фоне этой войны. И поэтому вот этот Сандармох оказался в таком, так сказать, эпицентре. Туда в августе, в эти памятные дни, приезжали украинские делегации. Это ужасно раздражало местные власти.
Он был человеком неудобным в этом смысле, колючим, сопротивляющимся. Ну и стали как-то, как они всегда это делают: то наркотики подсунут, то еще что-нибудь придумают… Стали что-то такое пытаться искать, влезать в компьютер, устраивать какие-то провокационные вещи. И в результате с 2015 года фактически он так или иначе находился под следствием, потом получил ужасный приговор в 2020 году — сначала 12 лет, потом 15 лет.
Конечно, он человек уже очень сильно немолодой. Сейчас пришло сведение, что он фактически в инсультном или предынсультном состоянии, у него было явное нарушение, видимо, кровообращения. Сегодня я не успела, не посмотрела, есть ли какие-то новые сведения, но вчера еще было, что к нему не пускают адвоката, что там есть вообще-то фельдшер, кажется, только. Если это действительно так, то тут просто потеря времени очень большая, потому что очень важные какие-то капельницы, которые в таких случаях людям мгновенно делают.
Но мы видим, что это не только как с Кыневым: устраивают всякие провокации и людей как-то избивают, когда являются, чтобы арестовывать, а потом объявляют, что человек сопротивлялся. Это много раз мы переживали. Но еще и когда человек оказывается уже осужденным, и оказывается в местах лишения свободы, и оказывается в колониях, то отвратительные формы преследования там. Мы видели, как это было с Навальным и чем это кончилось. Мы видим это на других всяких примерах. И вот сейчас те сведения, которые пришли от Жени Беркович, которая тоже практически на 6 лет посажена как будто бы тоже за пьесу, в которой оправдывается терроризм (что совершенная ложь) вместе с соавтором Светланой Петрийчук. И сейчас за две конфеты, за как будто бы неправильно повязанный платок опять 15 суток ШИЗО. Это вообще просто представить себе все совершенно невозможно.
Знаете, вот это точно мне напоминает воспоминания женщин, которые сидят в 1937-38 году в Ярославской женской тюрьме, и у них у всех там 10 лет. Вот Евгения Гинзбург это тоже вспоминает в своем знаменитом «Крутом маршруте»: это 10 лет тюремного заключения. И их сажали в карцеры по графику — совершенно было неважно, нарушили они, не нарушили они. Вот там, я не знаю, типа 7 ноября. Там, конечно, жуткие тоже были эти карцеры, холодные, когда человека просто сажали в настоящий холод. И есть много об этом воспоминаний. Им ничего не нужно было предъявлять, никакого нарушения. И вот тут есть ощущение с Женей Беркович, что они действуют по графику такому репрессивному, что надо, так сказать, прессовать тех, кто сидит по политическим статьям. Прошло какое-то время — вот сейчас надо опять посадить.
Д. МАНЖУРА: А это зачем делается?
И. ЩЕРБАКОВА: Это делается, конечно, прежде всего для устрашения, для того, чтобы человека сломить, и для того, чтобы, в общем, другие понимали: будешь вот так вот как-то что-то протестовать — вот, посмотри, что тебя ждет. И приговор — это еще не конец: ты не будешь там сидеть спокойно, и там будем тебя мучить. Вот что это такое.
И я бы сказала, что это все сочетается тоже с практикой страшной, сталинской. Потому что вот мы тут вспоминаем, особенно в связи с Сандармохом… Потому что все-таки после смерти Сталина такое применение пыток… Режим был достаточный, это была кобра, которая такой вот свой яд массовый пережила, но это, конечно, все равно был… Понятно, какой это был режим, и понятно, как мучили диссидентов. Мы не знаем точные причины смерти, например, знаменитого украинского диссидента Стуса, который погиб в Перми-36. И мы знаем насильственные всякие формы кормления и насильственные заключения и лечения в закрытых психиатрических больницах. Это все носило форму, конечно, издевательства и пыток. Но вот такое откровенное применение — вот, кстати, как с Кыневым: избиение чуть ли не в прямом эфире, когда там даже неважно, по каким подозрениям людям там, не знаю, уши отрезают или что-то в этом духе делают, и все знают, что попадешь к ним в лапы, значит, могут пытать — вот это очень страшная черта.
Вот мы с вами начали разговор о том, где переход черты. Вот этот вот переход черты — он начался тогда, когда стали все больше и больше применять пытки. Они разрешены. Электрошокеры просто разрешены. И вот это, конечно, очень важная черта. Это очень важное свидетельство, во что превращаются система и режим, когда вот такое откровенное применение пыток. Потому что то, что происходит с Женей Беркович, — это пытки, например.
Д. МАНЖУРА: А можно ли вообще в этой системе оставаться человеком? Ну, то есть, учитывая страх, учитывая давление государства, как можно вообще этому сопротивляться?
И. ЩЕРБАКОВА: Ну, вообще просто обычному человеку — не человеку системы, не тому, кто в тюрьме работает как врач, потому что там ты не удержишься на самом деле, если ты хоть сколько-нибудь какую-то будешь человечность проявлять, так я думаю, — нет, конечно. Но это же огромная страна, в ней очень много людей. И я бы сказала, проявлять мужество и такое прямое сопротивление, выходить — кстати, и это ведь происходит, — выходить на отдельные пикеты, потому что все массовые акции запрещены, но люди все равно пытаются как-то протестовать, — для этого требуется, конечно, гораздо большая смелость и гораздо большее гражданское мужество.
И не нам отсюда людям говорить о том, что они могут и что они не могут. Это все равно совершенно невозможно. Но я просто только знаю, прожив все-таки большую часть своей жизни в той системе — в системе цензуры, в системе запретов, в системе, когда конформизм был абсолютно таким постоянным явлением, — я знаю, чего это стоит. Я знаю, чего стоит сопротивление и культурное, и всякое. Поэтому я-то вообще считаю, что вот эта такая позиция «а пропадите вы все пропадом» — она абсолютно, совершенно неправильная. Значит, надо всячески каким-то образом уважать самые разные формы протеста.
И тут просто человек решает для себя сам, где его граница и что он может. Например, учитель, который просто не говорит тех вещей, которые от него требуют. Люди, которые стараются все равно помогать тем, кто находится в беде. По-прежнему пытаться что-то печатать издательствам, по-прежнему пытаться что-то в книжных магазинах, пусть теперь это все становится все труднее и труднее. Я-то считаю, что все такие формы несогласия чрезвычайно важны. И то, что мы видели сейчас, когда «Яблоко» пошло на выборы с такими лозунгами, и то, что это оказалось все-таки многими людьми поддержано, — я считаю, что это очень важные формы свидетельства того, что, в общем, люди так или иначе пытаются сопротивляться.
Д. МАНЖУРА: Напоминаем, что вы можете участвовать в нашем эфире. Присылайте ваши вопросы в чат или по ссылке в описании трансляции. Мы их читаем и задаем нашим гостям — вот Ирине зададим. Если вы слушаете нас в приложении, то просто нажмите на стрелку на главном экране, и у вас появится ссылка для вопросов в Телеграм. У меня есть такой, может быть, странный вопрос. Мы говорили про то, что государство борется за свою какую-то историю. А вообще можно ли в истории установить истину? Что это такое?
И. ЩЕРБАКОВА: Я бы так сказала, что это такой вопрос: а факты есть вообще исторические? А что? Я не знаю. Знаете, на эту тему есть действительно очень много анекдотов. Советских было очень много анекдотов на эту тему. Знаешь, как Наполеон там, я не знаю, Ганнибал встречаются и обсуждают: если бы у них было то, если бы у них было сё, то они бы там одержали такую победу, сякую победу и так далее. И я забыла, кто там говорит: «А если бы у меня была газета “Правда”, то никто бы не узнал, что у меня вообще было поражение». Или это Наполеон говорит: «…что меня вообще разбили под Ватерлоо». В этом смысле и так работает вообще-то пропаганда, и так работает система. Потому что вспомните, что делает герой Оруэлла — он сидит и переписывает задним числом газеты.
Кстати говоря, когда мы говорили про Дмитриева и его дело, то такой один из конфликтов был с Военно-историческим обществом, которое в этом Сандармохе, в этом месте захоронения пыталось доказать, что там лежат расстрелянные финнами, я не знаю, или погибшие в этих финских, уже после 1941 года, лагерях какие-то военнопленные советские. Что абсолютная ложь и манипуляция. Это все началось, когда начинают говорить: «А вообще мы не знаем». Во-первых, вот такое: «Мы всей правды никогда не узнаем». Это во-первых. Во-вторых, «нет фактов, а есть только интерпретация». И так далее, и так далее.
И мы попали — в путинское время это проявилось, — в такую эпоху постправды. Если в перестройке главный был лозунг «Хватит нам врать, мы хотим знать правду»… Вы нам скажите, сколько было погибших — вот если на нашей теме оставаться, — вы нам скажите, где они все лежат, не вернувшиеся. Ведь нет ни одного креста, ни одного, никто ничего не знает: где они, где эти кладбища, где вообще расстрелянные эти лежат, где эти списки… Вы нам их скажите, вы нам покажите. И это было такое движение за правду. А потом уже, постепенно, во второй половине 90-х, с возникновением снова ностальгии, с наступлением релятивизма такого, вот это вот и началось. «А где это?» — «Вот, а может быть, так…» — «А где?» — «Ну да, да…». Дальше стало все хуже и хуже. И это всегда ужасная манипуляция. Это способ манипуляции, конечно, пропагандистской. «Ну а кто там в Сандармохе-то лежит?»
Вот вы говорите, Катынь, что там расстреляли. Вот вы все доказали, вот нашли даже документ, вот нашли письмо Берии Сталину, поставили польские памятники там на этих местах. И вот в Катыни, под Смоленском, где была часть убитых поляков, взятых в плен, польских офицеров, взятых в плен… Вот как раз сейчас у нас эти даты, потому что 17 сентября Красная армия вступила на территорию Польши, разделив с Гитлером Польшу. И так оказались у нас сотни тысяч военнопленных с польской стороны. И 20 тысяч польских офицеров было в 1940 году совершенно чудовищным образом казнено, расстреляно. Потому что они были военнопленные, это было нарушение всего, что только можно было нарушить. И вот поставили памятники. Поставили памятник в Медном под Тверью, где другая часть была расстреляна. И вот опять началось: «А что? А вот вы говорите так, а вот вы нам показываете эти документы — а вот нет, а вот все-таки, наверное, это были немцы», — и начинается…
Вот это очень опасная и чрезвычайно вредная вещь. Потому что в истории есть факты, и мы их все очень хорошо знаем. А когда нам говорят, что это еще все может быть пересмотрено десять раз, то это обычный способ ревизионизма. Вот, значит, снова Сталина, поставить ему памятники, что делается. А вообще может быть, как обычно, «а что такое был 1937 год вообще?», ну и так далее, и так далее. Этому нет предела, вот этому ревизионизму. И это всегда очень плохой знак.
Д. МАНЖУРА: Можно ли быть патриотом и не верить государству?
И. ЩЕРБАКОВА: Я очень не люблю это слово «патриот». Оно такое замыленное, оно такое замызганное… Его так используют люди, с которыми вообще не хочется говорить на одном языке, во что это превращается. И я бы говорила не об этом, я бы так не называла. Если ты считаешь каким-то образом, что то, что происходит в том месте, где ты родился, — и неважно, где ты теперь находишься, — если ты считаешь каким-то своим долгом, во-первых, все-таки отстаивать правду, как это было на самом деле, и совершенно не означает говорить о наших… Простите, что мы такие истины говорим, о таких банальностях. Что означает вообще этот патриотизм? На самом деле это еще у Шекспира в «Короле Лире»: правду надо говорить. Правду надо говорить о том месте, где ты живешь, о том государстве, в котором ты находишься или находился. Вот это вот. Если это у тебя болит, то это все-таки значит, что ты к этому уж, по крайней мере, неравнодушен. А вот эти все слова — они, как правило, ничего не значат. И тот, кто больше кричит, тот на самом деле потом первый и предаст, если возникает такая ситуация. Во всяком случае, как правило, в истории так бывает.
Д. МАНЖУРА: У нас есть вопрос от зрителя: «Включен ли Юрий Дмитриев в списки на обмен политзаключенных? Есть ли такие списки, кто их составляет и по каким критериям попадают в эти списки?»
И. ЩЕРБАКОВА: Ну, это же абсолютно закрытая информация. Это очень сложные, как правило, переговоры и очень трудные, потому что та сторона, которая держит в руках заложников, — она торгуется (это мы видим с Лукашенко) и обменивает людей на какие-то всякие себе послабления и так далее. Поэтому это очень сложная история. Этих открытых списков нет. Все это, конечно, происходит в тишине, потому что по-другому быть не может. Но, к большому сожалению — я очень бы хотела ошибаться, — я вижу, как Лукашенко торгует заключенными. Это ужасно цинично. И мы видим, что аресты там совершенно не прекращаются. Но все-таки мы видим, что там какой-то процесс идет, и какие-то вот эти челюсти он разжимает.
Что касается России, я как-то ничего не слышу. И есть люди, жизнь которых находится… Как у Горинова, который болен. Вот мы помним — наверное, надо напомнить эту историю, — который был арестован и обвинен буквально за то, что в первые дни этой начавшейся агрессии против Украины он сказал: «А что же мы будем тут праздновать?» Он же был депутатом московским, местным. «А что мы будем тут праздновать с детьми, какой праздник? Война идет!» И он в очень плохом физическом состоянии. Мы не знаем и не понимаем, когда может начаться какой-то обмен, какой-то торг.
Я знаю, что есть люди, которые очень за это борются и постоянно об этом напоминают. Вот «Мемориал» тоже занимается судьбами политзаключенных: во-первых, объявляет списки людей, которых считает политзаключенными, и есть вот эта кампания People First. Но когда и при каких условиях челюсти эти разомкнутся хоть ненадолго, к сожалению, понять нельзя.
Д. МАНЖУРА: Кстати, к этому: недавно, буквально вчера или на днях, встречался министр иностранных дел Германии и министр иностранных дел России. Дает ли нам эта встреча какую-то надежду?
И. ЩЕРБАКОВА: Во-первых, это была очень короткая встреча. Это уже много раз обсуждалось. Я согласна с теми, кто считает, что это такой скорее некоторый жест немецкого правительства, чтобы показать внутри страны, где есть очень много голосов… Я с этим сталкиваюсь почти каждый день: «Вот, а почему дипломатия не используется? Надо же все-таки договариваться, надо же все-таки как-то дипломатические способы давления использовать». Я думаю, что это такой, наверное, жест в сторону всей этой критики — что да, вот мы все-таки пытаемся, какой-то диалог и так далее. Но я совершенно убеждена, что за эти 20 минут эти вопросы не стояли и что так они, наверное, не обсуждаются.
Но я думаю, что со стороны Германии во всяком случае несколько фраз было сказано о вмешательстве России постоянном так или иначе в безопасность немецкую. Мы видели эту безобразную историю в Лейпциге, и она совершенно конкретная, с подложенными дронами, и это могло привести к очень большому взрыву. Я думаю, что скорее речь шла вообще-то о таких вещах. Ну что еще за 20 минут можно сказать? Но, к сожалению — я была бы очень рада ошибиться, — я не думаю, что речь шла об этом.
Д. МАНЖУРА: А то, что параллельно с этим «Альтернатива для Германии» говорит о том, что она хочет договариваться с Россией — как это вообще?
И. ЩЕРБАКОВА: Ну, это типичные популистские штуки. Потому что не так легко обещать, хотя популисты всегда это все обещают — их не так легко выполнять. Пенсионные реформы, экономические какие-то реформы и так далее — они за это выступают. Сделать с этим что-нибудь очень трудно, это очень сложные вещи. Но очень просто кричать по поводу внешнеполитических вещей: что мы и войну эту прекратим, и, я не знаю, «Северный поток» откроем, и так далее. Что они, конечно, совершенно не могут. Они, правда, претендуют на то, чтобы вообще-то стать правящей партией, и мы видим их успехи, к большому сожалению. Но прежде всего популисты вот так этим привлекают людей, такими вот простыми демагогическими лозунгами. И, как мы видим, это на людей действует.
Я очень надеюсь, что у них ничего в этом смысле не получится. Но то, что они на настроения людей влияют, и то, что очень важно, чтобы Германия продолжала помогать Украине, и помогать самым конкретным образом в этой войне, и настроения всякие — то, что «Альтернатива для Германии» пытается посеять в людях снова вот это нежелание помогать Украине: и надоело нам это все, и это не наша война, — конечно, на мой взгляд, это очень опасно. Это очень опасно и в немецком, и в европейском контексте.
Д. МАНЖУРА: ООН выпустила доклад о том, что со стороны России увеличиваются транснациональные репрессии. Это что-то новое, или раньше такое тоже было?
И. ЩЕРБАКОВА: Ну, я бы так сказала, что идет война. Идет война в Европе, очень близко — Европа не такая большая. И рамки ее — и вот это вызывает, конечно, особенно, — ее границы и рамки расширяются. Мы видим, как все время дроны попадают не туда, залетают не там. Я была в Литве, когда там началась воздушная тревога, и я просто увидела, как люди реагируют на это.
И это, как всегда, палка о двух концах. С одной стороны, конечно, Россия, и у меня нет в этом сомнений, будет все время проверять возможности всякого вмешательства, всякого шантажа, всякого нарушения границ. У меня в этом совершенно нет сомнений. Нет никаких способов и возможностей для большой войны, и что бы там Путин ни заявлял, мы всегда знаем, что это обычно бывает ложь. Когда он говорит, что «нет, мы ничего никогда никому, это все вранье», а мы все время видим разные формы вмешательства — и хакерские атаки, и вот такие истории, как действительно в Лейпциге была, просто с подложенными дронами. И я совершенно уверена, что это не закончится. Что пока эти возможности будут, они будут все время проверять, насколько стойко держится Европа, и провоцировать.
И вот я почему двояко — потому что, с одной стороны, этой провокации поддаваться нельзя, в том смысле, что нельзя сразу так страшно прямо пугаться. И вот такая реакция, к которой, кстати, популисты часто призывают — что нет-нет, тогда вообще ничего мы не будем, мы только все за мир, и так далее, — нет, мы видим, что это воспринимается Путиным как слабость и как мягкотелость, вызывает какое-то даже, я бы сказала, презрение к этому Западу и к этой Европе. И что с ними можно разговаривать, только если ты действительно занимаешься собственной безопасностью и вообще усиливаешь ее разным способом.
Но я повторяю: очень большая часть этой безопасности, обеспечения этой безопасности — это поддержка Украины. Потому что без этого никакой безопасности в Европе не будет обеспечено. Вот мне так представляется. Но надо ожидать и быть готовыми к самым разным провокациям со стороны России. Я в этом убеждена.
Д. МАНЖУРА: А вот то, что увеличиваются репрессии, какие-то локальные, известных россиян: преследования, отравления, в общем, угрозы жизни, избиения — этих историй становится больше…
И. ЩЕРБАКОВА: За границей, вы имеете в виду?
Д. МАНЖУРА: Да-да.
И. ЩЕРБАКОВА: Ну, это тоже старые очень методы. В 30-е годы они были в достаточно разных странах, и потом, и в послевоенные. Мы знаем эти покушения и отравления — это старые чекистские, что называется, методы. И похищали людей, и во Франции это было, и теракты устраивали. Ну а уж в новое время — мы все понимаем, «новичок» и так далее. Это тоже, конечно, будет, и надо быть к этому готовыми.
Но я всегда говорю, что их задача все-таки посеять страх и панику. А вот этому поддаваться не надо. Надо, конечно, к этому относиться вполне сознательно, но не паниковать, и все-таки, я бы сказала, думать о том, что тем, кто находится под бомбами, под ракетами, как это происходит в Украине, тем, кого, вот как Кынева, могут сцапать, избить, подбросить, не знаю, бросить в штрафной изолятор — что это совсем другая степень угрозы, насилия. Поэтому, в общем, об этом надо всегда думать. Все относительно.
Д. МАНЖУРА: У нас есть вопрос от зрителя про «Мемориал» и работу «Мемориала» — ну и не только «Мемориала», конечно. «Смогут ли следующие поколения россиян узнавать факты о репрессиях нашего времени? По каким архивным документам это будет возможно сделать?»
И. ЩЕРБАКОВА: Хороший вопрос. Конечно, эта власть делает все, чтобы работа была как можно более трудной. «Мемориал» объявлен экстремистским движением, и поэтому никакие организации в России в этом смысле работать не могут. Но, во-первых, есть много разных людей, которые все равно считают, что эта тема должна оставаться, что она часть нашей истории, и продолжают на самом деле бороться за то, чтобы эта тема оставалась.
И столько уже опубликовано… Все-таки мы не находимся в ситуации такого закрытия архивов, когда никто не знает, как это было в 70-е годы, что вообще в них сохранилось. Очень много было напечатано, очень много было раскрыто всяких там черных пятен и так далее. «Мемориал» принимал в этом всем активное участие, но не только. Кстати, в истории все-таки был период, который мы называли «архивной революцией», когда открылись по закону о доступе к архивам архивные материалы, и были опубликованы действительно тысячи и тысячи документов. Это не денется никуда, это все равно останется. Этого уже отменить нельзя, и выкинуть нельзя, и мемориальскую работу уничтожить нельзя. Но будут пытаться.
Этому, конечно, надо будет противостоять. И я уверена, что поскольку есть такая фантастическая зацикленность на прошлом у путинской системы, на том, что надо почистить это прошлое, вернуться в какое-то прошлое, которое героическое, прекрасное (которого никогда на самом деле не было), что изменения станут очевидными тогда, когда и это прошлое снова станет такой очень важной частью государственной политики. Я не знаю, доживу ли я до этого, но надеюсь, что все-таки вы. И это точно будет сигналом. Потому что то, что происходит сегодня, очень часто оправдывается — мы же неслучайно и про Юрия Дмитриева разговариваем, — все очень часто оправдывается вот этим прошлым. Иначе не стали бы Сталину ставить уже сотни памятников, убрали бы, наконец, Ленина из Мавзолея. Это же все не только не происходит, а наоборот, архивы закрыли, наоборот, борются за это прошлое. Кроме того, война объявляется как продолжение Второй мировой войны. Поэтому это будет очень важной частью, на мой взгляд, если это время наступит — если и когда это время наступит, перемен.
Д. МАНЖУРА: Есть ли у вас пример хороший, как была эта история сложная каким-то государством проработана?
И. ЩЕРБАКОВА: Вообще казалось очень много лет, что Германия сделала очень много на этом пути. Это тоже был очень трудный процесс, на это ушли годы, но все-таки можно сказать, что где-то в середине 80-х годов стало отчетливо понятно, что вот это негативное, страшное прошлое — оно на самом деле может стать основой для демократии, для демократической системы. И совершенно никакой тут не патриотизм, а именно признание того, что было в прошлом. Возникло такое слово, как «расчет» с этим прошлым — и памятники, и публикации, и самые разные общественные инициативы, и так далее. Казалось, наконец, где-то с середины 80-х, что это такой действительно процесс осознания.
И поэтому, когда мы начинали свою работу в России в конце 80-х, мемориальскую такую работу с историей политических репрессий, то, конечно, Германия была очень важным примером. И недаром очень тесные контакты возникли именно с немецкими историками, с немецкими музеями и так далее. Но, во-первых, Германия была Западная и Восточная, и после воссоединения Германии начались очень серьезные проблемы, тоже связанные с разными… Все-таки та восточная часть Германии, ГДР — там была совсем другая историческая политика. Она была, конечно, тоже направлена против фашизма и так далее, но часто с очень другими знаками. И как это теперь соединить, как это соединить в головах у людей? На это тоже ушли, вообще-то, десятилетия.
И казалось, что это тоже все начало успешно функционировать. Я вот много лет член, можно сказать, ученого совета Бухенвальда. Это одно из главных национальных все-таки мест памяти о преступлениях нацизма. И я видела, какой трудный процесс там происходит после воссоединения, как меняется после воссоединения Германия. Потому что памятник находился на территории ГДР, был таким символом антифашистского сопротивления — очень мифологизированного, невероятно. Я видела, как происходит настоящее создание такой настоящей памяти, сложной.
Но, к сожалению, ничего не бывает высечено на камне, особенно когда речь идет об истории, исторической памяти, о том, что происходит с массовым сознанием — не бывает высечено в камне. К сожалению, я бы так сказала, что это немножко как с вулканом. Катастрофы прошлого, гуманитарные страшные катастрофы, в которые были вовлечены миллионы людей, — знаете, как с вулканом. Он затух, и кажется даже, что, может быть, там уже все, уже эта лава каменная, уже ты можешь на это смотреть немножко как с Марса и так далее. А потом вдруг оказывается, что нет. Вдруг эта корка поднимается, и вдруг оттуда начинает появляться лава, которая может быть очень опасной.
И это часто очень сложные конфликты в прошлом между народами и странами, которые популисты используют, и это вдруг вспыхивает. И это какие-то ресентименты, старые какие-то обиды, и использование того, что людям неохота прошлое вспоминать. И начинается, как в Германии мы увидели: «Вот, давайте покончим с этим культом вины, и хватит нам каяться за это прошлое. Это всего только 12 лет этого нацизма, это вообще не период в славной немецкой истории. Что вы с этими памятниками и этим холокостом, всем надоели». И просто мы увидели, как снова прошлое начинает играть такую роль. И мы видим, как прошлое играет роль в истории ГДР, в истории Восточной Германии, как это делит после больше чем 30 лет воссоединения Германии.
В общем, это все такие очень болезненные процессы. И всякие эти манипуляции — они всегда свидетельствуют о том, что происходит с обществом здесь и сейчас. Мы видим, как в Венгрии использовалось прошлое, например, при Орбане. Ну, в общем, что можно сказать? Сказать, что только работа, что только общество должно осознавать, соответственно, что это не простые игры с историей. Это всегда имеет отношение к тому, что происходит здесь и сейчас.
Д. МАНЖУРА: А какие могут быть механики удержания памяти?
И. ЩЕРБАКОВА: На самом деле это работает только тогда… Нет, ну памятники — конечно, это символы. И очень важно, какую роль играют символы, и что вокруг этих символов возникает в общественном пространстве. Но на самом деле живыми и действенными символами они являются тогда, когда общество понимает их значение и важность, и опасность, когда эти символы переворачиваются.
Что, собственно говоря, такого было в Сандармохе? Почему такое возмущение вызвали действия Военно-исторического общества, которые там стали могилы раскапывать и говорить: «Да нет, не так. То, что вы говорите, — там вообще не те лежат, а красноармейцы, которых финны расстреляли или уморили». Почему это опасно? Вроде бы это произошло сколько лет назад… Или как Катынь, например — опять, что это немцы убили. А потому, что это делается совсем не для прошлого, а это делается для сегодняшнего дня. Чтобы сказать, что вообще вся эта перестройка, то, что вы эти памятники поставили — вообще все это на самом деле вы делали в угоду Западу, вы нашу историю прекрасную очерняли. А мы патриоты, а распад СССР был этой самой «главной геополитической катастрофой XX века», мы все должны вернуть… Вот же для чего это делается.
Это такие вроде бы маленькие стежки, а на самом деле за этим стоят, как мы знаем, очень серьезные вещи. Мы видим, к чему эти упражнения с историей привели Россию, как они оправдали эту страшную агрессию против Украины.
Д. МАНЖУРА: В названии немецкого «Мемориала» есть слово «Будущее». Почему «Будущее»?
И. ЩЕРБАКОВА: Ну, потому что когда говорят «Мемориал», само слово означает какое-то обращение к прошлому и к памяти. И это выбранное тогда название из-за борьбы за памятник, из-за памяти о прошлом — оно стало таким символом. Почему мы назвали «Будущее» (Zukunft)? Ну, во-первых, потому что — это тоже такая избитая формула, но все-таки речь идет о будущем нашего прошлого. Мы видим все время, постоянно, к сожалению — ну, в России мы видим, — как уничтожаются памятники, ставятся сталинские, переписываются учебники истории и так далее. Даже Оруэлл тут побледнеет на фоне всех этих фальсификаций и так далее. Поэтому вот и было решено так это назвать. Ну а поскольку мы все-таки в эмиграции создали эту организацию, в Германии, то нужно было немецкое слово. Оно, конечно, такое, может быть, для русского уха не совсем привычное, но означает оно… Действительно, речь идет о будущем нашего прошлого.
И, кстати говоря, мы занимаемся ведь не только памятью о том, что было в сталинскую или в советскую эпоху, а мы ведь собираем свидетельства людей, которые пережили сейчас уже путинское тюремное заключение. Собираем какие-то их письма и артефакты, которые они нам предоставляют. Потому что мы снова собираем коллекцию, документы и так далее. Ну вот, я думаю, поэтому.
Д. МАНЖУРА: Это где-то уже доступно, этот архив?
И. ЩЕРБАКОВА: Будет. Мы, конечно, в совсем других обстоятельствах, чем когда-то и чем на Родине, но я думаю, что будет доступно. За эти 4 года эмиграции мы очень много уже собрали документов снова. Потому что ведь люди, если они что-то с собой берут, то, как правило, это все-таки или документы, или это какие-то письма, которые им дороги. И вот сейчас из самых разных стран, буквально от Австралии до Америки, от Израиля до Германии — тут есть такие вещи, такие документы и такие предметы, которые проделали… Сама история того, как люди их спасли и почему они оказались в разных местах — это сама по себе история вообще-то борьбы за память, даже борьбы за семейную память.
Так что я думаю, что то, что мы делали на Родине, мы будем продолжать делать и здесь. А главное, чтобы слово «Мемориал» оставалось таким символом. Оставалось символом борьбы за эту память, память о политических репрессиях. Надеюсь, что это будет важно потом, в будущем.
Д. МАНЖУРА: Каждый октябрь «Мемориал» проводит «Возвращение имен». Оно проходит сейчас уже во многом не в России, а по всему миру. Почему именно имена стали символом?
И. ЩЕРБАКОВА: Эта история началась в 2010-х годах в «Мемориале». На самом деле главной задачей было всегда обращение к человеку, к конкретной судьбе. Потому что даже (мы часто это цитируем) Андрей Сахаров, который был выбран первым председателем мемориальским — это еще 1989 год, — он сказал тогда… Я помню, я так на это отреагировала как на такую лозунговость некоторую — в зале сидела, когда в своем выступлении он сказал: «Мы должны дойти до каждой судьбы». И я подумала, что это вообще-то уже миллионы — ну как дойдешь до каждой судьбы? Действительно, те списки и базы данных, которые составлял «Мемориал» — там 4 миллиона. Не 12, которые мы считаем такой цифрой жертв политических репрессий. И на это ушли многие-многие годы. Но смысл был даже не столько в этих цифрах, сколько в том, чтобы человек и его судьба стали главной точкой.
Потому что ведь что удалось и почему? Меня здесь часто спрашивают: «Почему Путину удалось людей так убедить в том, что ваша вся демократия и свобода — это все вещи какие-то иллюзорные, что они людям на самом деле ничего не дают, что они приносят только какой-то хаос, что вот эти 90-е “лихие” и так далее?». Потому что снова у людей возникло такое для России вечное чувство, что государство гораздо важнее всего, важнее человека. И даже, я бы сказала, что бы ты ни предпринимал, как бы ты ни сопротивлялся, все равно это государство тебя подавит, раздавит. Его можно или поддерживать, или быть конформистом, или спрятаться как-то от него и пересидеть. И вот эта убежденность все-таки в этой роли государства… А оно, может быть — вот вы спрашивали про патриотизм, — вот оно рядится в такие тоже одежды: если ты не поддерживаешь государство, ты не патриот, а государство – это Путин, и без Путина нет России, и Россия – это Путин.
Вот это, собственно говоря, главный такой посыл был: речь идет о людях, а не об этом репрессивном, страшном государстве, которое вообще делало с ними все, что хотело. И поэтому вот это было очень важно, вот это было главной частью. И поэтому и архивы, и поэтому и чтение имен — вот это возвращение человека. И если ты говоришь, 12 миллионов, это, конечно, огромная цифра. Но когда ты стоишь на этой площади, как мы стояли много лет у Соловецкого камня — а сейчас это в разных местах, а иногда это просто происходит онлайн, — и говоришь, и читаешь: такой-то такой-то, не знаю, конюх где-то там, какого-то подмосковного совхоза… Это же имена расстрелянных. Учительница, а потом начальник треста — кто угодно, любые национальности. Самые разные национальности, самые разные профессии, совершенно разный возраст, от 18-летних, я не знаю, до 70-летних. И когда речь идет о каком-то, и ты называешь его фамилию, это возникает совершенно другой эффект, абсолютно. Потому что это люди. Я совершенно не любительница громких слов, абсолютно, но действительно возникает такой эффект человеческой трагедии. И свою семейную историю тогда ты можешь туда действительно встраивать. Потому что же очень часто бывало и бывает, когда читают имена, которые в наших списках мемориальских, а потом прибавляют имена собственных родственников, которые тоже жертвы и тоже погибли.
И я думаю, что поэтому это было так подхвачено людьми и становилось все шире, и шире, и шире, до тех пор, пока нам, несмотря на всю давиловку… В последние уже годы — последний раз ведь это было до пандемии, такая большая акция, то есть это была осень 2019 года, — надо было согласовывать это с двадцатью московскими организациями, в разных местах тоже: и с таким надзором, и с сяким надзором, и эти должны были, и ФСБ, и московские власти… Я не знаю, сколько нужно было обегать и написать писем, чтобы допустили, разрешили. И это становилось все хуже и хуже.
Но в ответ люди стояли много часов. И мы уже даже чувствовали себя… Потому что под дождем, под снегом, очередь просто спускалась в метро. И было видно, что люди тоже считают, что это форма сопротивления вот этому искажению истории, забвению, этой, можно сказать, ресталинизации, которая полезла тогда отовсюду. Ведь уже и Крым был аннексирован, и Донбасс был оккупирован. Поэтому понятно, что люди в этом видели форму сопротивления.
Д. МАНЖУРА: Спасибо вам большое! У нас закончилось время. Очень интересно.
И. ЩЕРБАКОВА: Спасибо вам!
Д. МАНЖУРА: С вами была Даша Манжура, и сегодня у нас в студии была историк и председатель Zukunft Memorial Ирина Щербакова. Спасибо, что слушали нас. Дальше будет выпуск новостей.
И. ЩЕРБАКОВА: Спасибо!

