«Прямо сейчас» с Ксенией Максимовой
Россию нужно на Западе объяснять. Потому что люди всегда боятся того, чего они не понимают. А здесь нужно понимать, что это что-то здоровое, агрессивное (в их понимании), и какие уж там люди, здесь просто страшно. У страха глаза велики. Мы даже не рассуждаем, мы просто начинаем пытаться это заблокировать и сделать вид, что этого нет. То есть это чисто психологические реакции…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Всем привет! Вы слушаете «Эхо», а также смотрите. Меня зовут Таня Фельгенгауэр. Это программа «Прямо сейчас», и я рада приветствовать здесь Ксению Максимову, основательницу Российского демократического общества, главу GRID Research и муниципальную депутатку от Либерально-демократической партии в Лондоне. Ксения, здравствуйте!
К. МАКСИМОВА: Добрый день!
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вроде сравнительно недавно мы с вами виделись, но за это время новостей изрядно случилось с вами в главной роли. Поэтому, видимо, мне надо также представлять вас как «нового власовца» — так сказать, «власовец 2.0». Прямо скажем, немногие удостаиваются такой чести от Федеральной службы безопасности Российской Федерации — чтобы вот так вот лично написать, объявить и обозвать. Примите, так сказать, мое почтение. Что за это время изменилось для вас с момента, как ФСБ объявила вам личную какую-то вендетту?
К. МАКСИМОВА: Ну, что изменилось? Наверное, общо, ничего, но в целом немного я удивилась порядку, наверное, в котором это все последовало. Потому что о’кей, нас объявили нежелательной организацией сначала — это как бы логично. В принципе, после этого я ожидала, что дальше последует какой-то статус. Но то, что меня сначала объявили в розыск, при этом непонятно было, по какой статье… То есть вроде ты в розыске, но непонятно, за что ищут. Это Волгоградская область, в которой я вообще никогда не была, и почему меня разыскивают именно там, тоже было не очень понятно. А потом уже, собственно, террорист, экстремист, и сначала тоже не очень было понятно, какая статья. Статья стала очевидна, когда это все вывалили уже в новости и по федеральным каналам, и в газеты в разные. Там уже было написано, что это часть 2-я 205.5-й — за участие в террористической организации.
Конечно, достаточно странно, когда вдруг неожиданно тебе начинают писать, названивать абсолютно все наши активисты к тому же. Потому что очень много было разных кадров, куда попали другие люди, и, соответственно, им звонили или писали из России, что мы только что видели тебя по Первому каналу, по «России-24». Просто это было что-то непрекращающееся в течение суток или двух суток. И я в тот момент начала понимать, что что-то как-то этого очень много. Ну о’кей, объявили террористом, экстремистом — все сказали: «Ага, ты теперь оно». Но это просто не прекращалось. И вот тут я поняла, что что-то да, какая-то странная ситуация, нештатная.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть получается, что вы себя почувствовали немного таким, я не знаю, токсичным человеком в том смысле, что люди опасаются появиться рядом с вами, они чувствуют какую-то потенциальную проблему, что ими заинтересуются?
К. МАКСИМОВА: Нет, я бы не сказала, что сейчас это особо есть. То есть я, в принципе, после этого ездила на заседание Council of Europe, ПАСЕ, и была на форуме, где присутствовало достаточно большое количество антивоенных россиян. Я бы не сказала, но в одном из этих мест пришлось усилить безопасность организаторам, в одном тоже меня так немножко…, но это западные. В принципе, наши муниципальные депутаты в Великобритании, все, кто мне писал — мне даже немножко хотелось им сказать: «Ну ребята, вы что?». Потому что они все писали, как будто это что-то почетное, какие-то лавры, молодец, поздравляем — вот так. Но не молодец и не поздравляем — чего с этим поздравлять-то? Я бы не сказала, что кто-то прямо рядом со мной оказаться. Были проблемы скорее с людьми, которые… То есть мейлы, которые попали в это расследование, и кадры, которые попали — они в основном двухгодичной давности. И поэтому некоторые люди уже, возможно, не в организации — они оказались вот так вот на экранах. Конечно, это не очень.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А если говорить про личную безопасность и чувство собственного какого-то комфорта, тут что-то изменилось?
К. МАКСИМОВА: Да, личная небезопасность теперь у нас. В принципе, в Великобритании они вряд ли что-то могут особо сделать и помочь им как-то, потому что у них нет ресурсов приставлять охрану 24/7. Надо понимать, что все равно, так или иначе, даже если это был человек, сделанный искусственным интеллектом, и непонятно, кто это был, но есть вот этот отдельный кусок видео, где ФСБ якобы угрожает активистам в Лондоне — что мы все про вас знаем, мы вас можем найти и найдем. То есть, соответственно, это прямая угроза. Ну, Великобритания так ее восприняла, но, к сожалению, ресурсов у нее особо нет. Поэтому не очень безопасно, да. И в плане этом я говорю: да, мне, наверное, комфортнее Украина. Так или иначе собиралась обратно, поэтому как-то с таким оптимизмом уезжаю.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да, это, знаете, мне напоминает, что я частенько думаю, что безопаснее всего я себя чувствую в Израиле, в котором идет война. Это что-то очень похожее, когда вы чувствуете себя безопасно в Украине, которая находится под военной агрессией регулярной России. Вот в прошлый раз, как раз когда мы виделись, общались в программе «Прямо сейчас», вы были в Киеве, и после этого не ездили туда. А сейчас опять туда собираетесь, верно?
К. МАКСИМОВА: Да, у меня 1,5 месяца максимум для здоровой головы. Я собираюсь больше, чем 2 месяца, не отсутствовать из Киева — 1,5-2, так где-то. Ну я уже так хорошо проехалась за это время, со всеми повидалась. Ведь я когда выезжаю в Великобританию, стараюсь переделать все мундепские дела и сразу сделать все турне поездок по другим местам, куда надо заехать, раз уж выехала. А потом возвращаюсь. Поэтому сейчас я была в Вашингтоне, в Страсбурге, в Париже, и вот через 10 дней уже поеду обратно.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вы предвосхитили мой вопрос. Хотела узнать, как успеваете, если успеваете, заниматься своими делами муниципального депутата? Все-таки за вас люди голосовали, надеялись, что вы будете защищать их интересы. Как, Лондон похорошел?
К. МАКСИМОВА: У нас отросла трава. Слава богу, у нас дожди опять пошли, а то это был какой-то кошмар, пустыня сухая. Но при этом да, у нас слишком хорошая погода, опять же, для осени. То есть Великобритания ведет себя как-то не так, что-то не то абсолютно. Все равно пересохли речки, озера. Мне, как мундепу, на это больно смотреть.
Успевать я успеваю, наверное. Вот сейчас у меня конкретно чуть-чуть должок по мейлам — вот сегодня буду, наверное, весь день сидеть это все разгребать. Но все, что срочное, обязательно каждый день все проверяю. На следующий неделю у нас два заседания, собственно, из-за которых я приехала тоже, и на них я обязательно пойду. Мне сказали, что как-то к этому подготовятся, чтобы там всем было безопасно рядом со мной сидеть. И это я как штык, обязательно.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: О’кей, в общем, пока фиксируем, что Лондон при Ксении Максимовой похорошел. Тогда давайте немного поговорим про ПАСЕ и про то, как там защищают или не защищают, представляют или не представляют интересы россиян. Одно из таких довольно громких и спорных решений — это оставить без рассмотрения жалобы против России, жалобы, направленные в ЕСПЧ. И вот здесь не очень понятно, почему, зачем, чем жалобы неугодны. То есть понятно, что каждый обосновал свою позицию, в том числе платформа при ПАСЕ российская, где решили не поддерживать требование к ЕСПЧ рассматривать жалобы россиян, и это как будто бы тоже стало таким поводом для некоторого внутреннего если не раскола, то спора. Как вы видите эту проблему, и как вы считаете, что нужно делать с этими жалобами?
К. МАКСИМОВА: Насколько я понимаю, ребята ожидали это в какой-то степени, к этому и шло. Но для меня это было неожиданностью. Просто я не юрист все-таки, я не варюсь в этом всем 24/7. Я знаю, что, конечно, было много попыток как-то это развернуть в обратную сторону. Не получилось. Ну, очень-очень-очень плохо, конечно. В принципе, я думаю, мнение у всех одинаковое.
По поводу этого раздора — мне кажется, это было скорее какое-то недопонимание. Я так понимаю, что в чате платформы в принципе такая немножко токсичненькая атмосфера, что, конечно, жалко и печально, потому что не так много у нас площадок, где можно представлять россиян. Хотелось бы, конечно, чтобы их представляли как-то стримлайненно, чтобы как-то это происходило без каких-то конфликтов лишних.
Но, насколько я понимаю, вот эта штука про то, что двое человек не проголосовало и что это было вынесено потом в паблик зачем-то… То есть я еще раз обсудила: действительно, было предложение сначала обсудить это с западными депутатами. Ну, возможно, оно как-то прошло мимо.
Но в целом это, наверное, не очень важно, потому что, к сожалению, развернуть это решение вряд ли получится так или иначе. На платформе ребята работают. Но я так понимаю, что сейчас будут перевыборы, и есть надежда, что какой-то старый состав перейдет в следующий год — ну, скорее всего, так и будет. Потому что иначе не очень понятно, как вообще работать. То есть получается, что мандат был всего на 4 заседания. За 4 заседания очень мало что можно успеть сделать.
Поэтому, несмотря на то, что были большие надежды, что там как-то свежие новые люди смогут войти, как-то, может быть, и состав поменяют, что это что-то, чтобы просто начать, запеть, и постоянно одни и те же лица получаются. Но, с другой стороны, посмотрев на это все сейчас, выдернуть их и посадить новых — это получается, что абсолютно все будет перечеркнуто и надо все заново начинать. То есть, пожалуй, действительно было бы более логично, чтобы остались предыдущие люди подольше на своих ролях.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Учитывая ваш опыт общения с разными институциями, организациями, фондами или даже какими-то бюрократическими структурами, как вы считаете, насколько вообще реально выстроить единую линию в представлении интересов тех самых антивоенных россиян? Потому что, понятно, есть линия работы, не знаю там, по санкциям. Вы, например, знаете, как сделать так, чтобы Инстасамка не выступала, или что-то еще. Не знаю, на самом деле для многих это довольно принципиальный момент, что артисты, которые вполне себе лояльны российской власти, беспрепятственно путешествуют по европейским странам или там в Америку ездят. Это неправильно, так не должно быть. Но если это более или менее очевидная линия, то как представить интересы антивоенных россиян, как будто бы не так понятно. Какой путь для себя здесь выбираете вы? И, может быть, именно к такому сценарию прислушиваются в том числе и участники российской платформы в ПАСЕ?
К. МАКСИМОВА: Я думаю, что здесь быстрее Запад ко мне прислушается, чем участники платформы. Это не совсем тот состав, который будет к чему-то прислушиваться, мне кажется.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Другого состава у меня для вас пока нет. Пока. А скоро будет. Дайте им шанс, Ксения.
К. МАКСИМОВА: Просто я не уверена, в принципе… Это хорошо, что у нас есть представительство в ПАСЕ. Еще раз, я ПАСЕ воспринимаю достаточно скептически. То есть это не — legislative body, это у нас по-русски что? — это не институт, который в состоянии принимать какие-то решения. Это институт, который может только советовать. И, соответственно, я в целом занималась изначально правозащитой, а потом уже ушла в экспертизу и пыталась как-то политически где-то на что-то повлиять. Соответственно, у меня все начиналось с правозащиты. И все, что я пыталась делать, исходило как раз таки из помыслов о том, как быть в состоянии более качественно сделать какой-то запрос как раз таки для россиян, для людей, украинцев в том числе — в смысле, что не только для россиян. И я пришла к выводу… То есть, создавая, например, комитет при парламенте Великобритании, мне стало совершенно очевидно, что они в первую очередь Россию боятся, не понимают, и они постоянно думают о том, как себя от нее обезопасить, и как она может вообще влиять на Великобританию, на страну.
То есть делать какие-то запросы, не принося пользу — это бесполезняк. Можно их делать сколько угодно, просто ничего не произойдет. Они будут вызывать только раздражение, неприязнь, отвержение. Чтобы что-то попросить, нужно что-то дать. То есть, мне кажется, вообще, к сожалению, в нашем мире такая база. То есть нужно приносить какую-то пользу.
И, собственно, отсюда вот народилась эта линия, более экспертная, и сам факт, что, в принципе, Россию нужно на Западе объяснять. Потому что люди всегда боятся того, чего они не понимают. А здесь нужно понимать, что это что-то здоровое, агрессивное (в их понимании), и какие уж там люди, здесь просто страшно. У страха глаза велики. Мы даже не рассуждаем, мы просто начинаем пытаться это заблокировать и сделать вид, что этого нет. То есть это чисто психологические реакции.
Поэтому, соответственно, например, Межпарламентский альянс по России, над которым я сейчас работаю, то есть много разных парламентов — не только европейские, а чтобы и США туда входили, и Канада, и Австралия; все, кто имеет смысл по работе по России. Опять же, да, мы будем поднимать там вопросы правозащитные, вопросы прав россиян и помощи россиянам. Но для начала людям, которые там соберутся, нужно в принципе просто убедиться в том, что они понимают, что такое Россия, они понимают, в каком состоянии Россия сейчас, у них есть представление о том, какое отношение Россия имеет к их конкретной стране. А в разных странах разные динамики. То есть, я не знаю, в Испании, например, агентура, в Великобритании бесконечное отмывание денег и так далее. То есть да, приносить сначала пользу, потом уже требовать, спрашивать, тянуть на себя одеяло.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вот 4,5 года, больше, полномасштабного вторжения. До этого 2014 год, аннексия Крыма. А до этого на самом деле очень много всего. И каждый раз, каждый раз, когда я разговариваю либо с западными журналистами, но гораздо чаще с западными политиками или людьми, которые, скажем так, занимаются Россией, я сталкиваюсь с тем, что у них какое-то немножко альтернативное вообще восприятие того, что происходит. То есть у них странный набор экспертов по России, которых они слушают и читают. Они там, условно, часто считают, что Ксения Собчак независимый журналист, что газета «Коммерсант» — это свободная пресса, что, не знаю, Андрей Илларионов классно объясняет Путина. И ты вот раз за разом думаешь: ребят, ну сколько лет подряд вы будете… Ну вот разве что советолога приведите, чтобы делать свои выводы относительно того, что происходит в России и как с ней быть дальше. Не знаю, насколько совпадают наши впечатления, но вот вы из раза в раз тоже объясняете что-то про Россию. Там есть какой-то прогресс?
К. МАКСИМОВА: Да, абсолютно согласна. Ну, если честно, это практически бесконечная история, потому что людей очень много. И мало того, есть разница именно во времени сейчас: поскольку нестабильная политическая ситуация примерно везде, правительства постоянно меняются, и меняются, и меняются. И ты только одному правительству закончил что-то объяснять, тебе уже другое посадили и переизбрали. Постоянно во всех МИДах меняются отделы, ответственные за Россию, полными составами. Вот сейчас свежо изменился и британский, и французский, и немецкий — вот давай, иди заново всем все объясняй.
Это действительно проблема. Ну понятно, что просто они не живут в наших головах, они не выросли в наших реальностях, не жили в них, и снаружи в этом всем очень сложно разобраться. Россия очень многослойная страна, и сообщество у нас сложное. И мне кажется, что еще проблема в том, что когда Россию много обсуждали и уделяли больше внимания, это все равно Холодная война, окончание Холодной войны. То есть когда я сейчас ездила в США, я очень сильно удивилась, что, оказывается, даже там… Почему-то вот у меня было это непробитое дно. То есть уже вроде убедилась абсолютно везде, что эта проблема есть, но почему-то у меня было ощущение, что США, такая большая страна с таким большим ресурсом — у них наверняка есть шикарные эксперты по России, у них там все исследовано-переисследовано… Абсолютно то же самое! То есть все обсуждение ведется действительно на уровне конца 90-х — начала 2000-х: скучаем по российской культуре, литературе, как хорошо, когда мы могли взаимосотрудничать на уровне культурных обменов и вот этого всего. У них до сих пор работает система городов-сестер — как это правильно сказать? — sister cities. То есть они реально до сих пор на связи.
И на этом форуме в какой-то момент кто-то сказал: «Так нам надо всем им просто написать. У нас там 20 тысяч человек в России — давайте мы им просто напишем и скажем: как вы там?». Я говорю: «А можно, пожалуйста, не надо этого делать? Вы хотите посадить 20 тысяч человек сразу, что ли? В чем попытка? Или вы хотите, чтобы вам ответила из этих 20 тысяч пара сотен ФСБшников? В чем посыл?». То есть абсолютно полное непонимание.
Ну как, с одной стороны, это, наверное, утомляет. У меня вот Сизиф тут вот — вот он у меня, Сизиф, катит, катит и обратно. Потому что так и есть. Можно действительно до бесконечности водить этот безумный хоровод и объяснять, а оно еще, главное, не задерживается у них в голове. То есть ты вот объяснила, а потом надо вернуться и снова объяснять.
И еще одна штука есть, которую я поняла — это что мы действительно разные. То есть у нас, у россиян — мы как бы вырастаем в какой-то среде, в которой все равно приходится чуть-чуть выживать. И мы к какому-то легкому кризису, который фоном постоянно висит вот здесь вот где-то или сидит у тебя на шее — мы к этому привыкли. Мы как бы постоянно готовы к тому, что вдруг, если что, надо собраться, отреагировать и какую-то экстренную ситуацию разрешить. А здесь действительно все на абсолютном расслабоне. Мы прямо разные, кардинально разные. Россия не выходит из тебя никогда. Она всегда здесь с тобой в этой комнате. Даже если ты уехал 100500 лет назад — вообще неважно. А они этого не чувствуют. И поэтому, когда начинается вокруг что-то, создающее стресс, они просто теряются. Вот это я тоже поняла. Это немного странно, конечно.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но как-то теряются они очень фрагментарно — в том смысле, что когда мы говорим о подходе business as usual, очень все быстро все понимают. Я не знаю, насколько это можно отнести, условно, к Великобритании, но вот США прямо вот такой транспарант: business as usual. И в Германии есть политические силы, которые тоже считают, что это правильный подход. И тут я не могу найти себе объяснения, как можно строить подход business as usual с Владимиром Путиным, которому в 2014 году простили аннексию Крыма, потом крайне удивились, что, оказывается, он еще может напасть уже полномасштабно на Украину, и теперь, спустя 4,5 года, такие: «Ну, может, все-таки как-то мы закончим полюбовно? Это все еще тот же самый Владимир Путин. Ребят, ну как, почему? Он не изменился». Не знаю, извините, что я вас своей рефлексией заваливаю, но правда, я просто не знаю, как находить слова.
К. МАКСИМОВА: Ну, особенно, я говорю, да, вот в США. Когда я сейчас ездила, я интересные вещи там услышала по поводу того, кто будет первым заходить на рынок обратно, то, что в России прекрасно, удобно строить сервера. То есть настолько нравится дешевый газ и большое количество пространства, что мы готовы store data, что мы готовы информацию держать в России, где вообще-то у ФСБ к этому всему доступ. То есть неужели в самом деле?
Мне кажется, что, может быть, как раз-таки проблема в том, что за это время, поскольку были попытки постоянно с этим что-то еще другое сделать, и поскольку санкции, например, вводились просто плохо, то в итоге делались выводы, что они неэффективны, вместо того, чтобы попробовать найти альтернативный способ, как их вводить так, чтобы они были эффективны. То есть это как бы, о’кей, таким путем не получилось, давайте попробуем другим путем, может быть, этот путь будет лучше.
И плюс есть еще вот эта штука — backdoor diplomacy. Тоже не знаю, как на русский правильно перевести. Часто же вот эта закулисная дипломатия — она как раз велась через бизнес. А тут получилось, что эти связи были утрачены, и когда наступает действительно кризисная ситуация, то есть если, упаси боже, у нас там все сидят уже палец над ядерной кнопкой, то, в принципе, это тот момент, где вот эта закулисная дипломатия должна работать, и часто это как раз делается через бизнесы. У меня такое ощущение, что это просто попытки еще и ее настроить на всякий случай, чтобы не допрыгаться до момента, где все плохо-плохо, а способа поговорить нет.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Пока что наш с вами печальный разговор приводит меня к выводу, что как будто бы это бессмысленное занятие, но смысл в нем все же есть. Поэтому я предлагаю переустроиться на более позитивный анализ: почему смысл в этом есть и почему надо продолжать.
К. МАКСИМОВА: Я так уверенно покивала…
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вы так киваете, как будто бы вы знаете, почему. Я не знаю, я просто по привычке продолжаю.
К. МАКСИМОВА: Я, наверное, тоже. Ну как, ну надо же что-то делать.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Избы продолжают гореть, кони продолжают скакать. Соответственно, надо дальше делать то, что привык: входить в горящую избу и останавливать на скаку коней.
К. МАКСИМОВА: Наверное, да. Я просто по-другому не могу. Меня очень долго и нудно спрашивали в Украине, например, потому что это вообще, в принципе, понятное дело, один из их первых вопросов: «А зачем? У нас понятно, нам деваться некуда». Я долго пыталась сформулировать ответ, потому что надо же людям объяснить, что я точно валидная, можно со мной коммуницировать, есть смысл на меня тратить время и энергию. Но в итоге лучше объяснения, чем «я просто по-другому не могу», у меня особо не нашлось. В принципе, фиксер я просто какой-то. И, опять же, я тоже долго думала, не из-за того ли это, что у меня, как это называется, синдром спасателя, или что-то, какая-то…
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Комплекс мессии. Начнем с вами психоанализ еще.
К. МАКСИМОВА: Я сейчас вернусь на позитивную тему, но я к тому, что, короче, нет у меня этого всего. Нет какого-то желания заполнить какую-то дыру внутри чем-то, или занять себе руки, потому что на месте не сидится — в общем, вот это вот все. Нет, на самом деле дело в том, что я все равно вижу результат и я вижу прогресс. Потому что если бы его абсолютно не было, то это, конечно, сложно — до бесконечности… Вот у меня тут «Лупайте сю скалу!» — это стихотворение Ивана Франко «Кяменярi». До бесконечности долбить, долбить, долбить и не видеть никакого результата – это тоже такое себя. Он есть, это просто два шага вперед, один назад. Иногда это один вперед и два назад. Здесь действительно нужна упертость и какая-то… Ну, наверное, какой-то оптимизм, можно это назвать.
Но в целом комитет, например, при парламенте же собрали? Собрали. Сейчас вот этот Межпарламентский альянс тоже собирается. Вот мы исследование какое-то закончили, и оно полезное оказалось. Вот там где-то мы Украине помогли, и я вижу тоже какие-то результаты этого. Они есть. Просто в целом, конечно, в этой общей траектории это действительно только кусочки какие-то общего пазла. Ну и при этом, если честно, мне постоянно прилетают какие-то совершенно непонятные «спасибо» с разных сторон от людей, которых я уже и не помню. Точнее, может, я их и не знала с самого начала. И получается, что тут помогла, там помогла.
И для меня это несложно, написать мейл вмиг, потому что у какого-нибудь студента виза вовремя не выдается, и он сейчас не начнет учебный год. Или перенаправить кого-то там к эвакуаторам, потому что надо с оккупированной территории какую-нибудь бабусю достать. Для меня это пара телодвижений, а для человека это целая жизнь. И когда «спасибо» за это приходит — не за «спасибо», конечно, делаем, но это тоже очень приятно, и это надолго заряжает.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну да, это же наполняет смыслом вообще. То есть ты понимаешь, что вот, есть какой-то вполне себе осязаемый результат. Но я просто размышляю над тем, что вы рассказываете. И главное, что мне приходит на ум — это, конечно, цитата из «Алисы в Зазеркалье», что здесь для того, чтобы оставаться на месте, нужно бежать со всех ног, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум в два раза быстрее. То есть вот этот бег — он необходим просто, чтобы хотя бы быть на месте. А если говорить про Украину, то нужно ли что-то объяснять там, или, наоборот, лучше помолчать, и как эта коммуникация выстраивается?
К. МАКСИМОВА: Да она, наверное, выстраивается как любая другая коммуникация. По крайней мере, у меня. Я, конечно, понимаю, что я автоматически равняю всех на себя, и мне кажется, что если у меня так, то, наверное, у всех бы так было. А на самом деле она далеко не так. Мне как-то с людьми, с которыми я взаимодействую по… Ну, работой это назвать сложно, поскольку никто за это не платит, но и с просто гражданскими людьми мне особо не приходится выстраивать коммуникации, они сами выстраиваются. Но мне еще кажется, что мне очень повезло, что вокруг меня совершенно шикарные люди оказались. Я этим людям очень доверяю, я их очень люблю, и они очень цельные и качественные.
А вообще, конечно, в Украине тоже всякое разное есть. Когда иногда посмотришь, почитаешь украинские сводки, думаешь: ой, господи, сколько тут тоже можно помогать-помогать, а они сами потом натворят, наколбасят. Но это простая человеческая коммуникация, господи. Если ты вообще добрый человек, никому зла никакого не желаешь, и ты честный, то, мне кажется, коммуникацию выстраивать не надо, она сама как-то происходит.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Кстати, по поводу того, что в Украине всякое разное происходит. Действительно, ведь всегда есть страна, есть государство, есть люди, а есть люди, которые находятся во власти. И здесь есть ли у вас какой-то внутренний стоп? Что там — внутренние дела Украины, внутреннюю политику я не комментирую, не обсуждаю, вопросы про это не задаю.
К. МАКСИМОВА: Но я и вопросы задаю, и комментирую, наверное, сколько-то. У меня почему-то такое ощущение, что там скорее бардак идет не на верхах. Там тоже, конечно, периодически какие-то перетасовки, что кто-то куда-то кого-то подсидеть пытается. Но самый такой жескач, типа из серии вот этого, что ГУР с СБУ решают устроить перестрелку посреди Киева или что-нибудь такое…
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Нет, вообще там есть сюжеты. Или, например, увольнение Федорова, которое вызвало большие протесты.
К. МАКСИМОВА: Да, но у меня есть вопросиков очень много к Федорову и к тому, что там произошло. Я не буду тут сейчас разводить конспирологию, но у меня есть ощущение, что там есть влияние извне на Фролова. Причем это продолжение протестов прошлого года, вообще всей истории с НАБУ коррупционной. У меня такое ощущение, что есть вот этот элемент использования коррупции в Украине как инструмента, чтобы дергать какие-то определенные ниточки в правительстве, причем в удобное кому-то время.
Ну, понятно, что там все сложно. Это все равно страна, в которую сейчас льется очень много и политического влияния, и денег, и открывания там всех технобизнесов, развития технологий. Там, по сути, просто это все раздираемо на куски. Китай туда лезет, уже влез. То есть понятно, что когда такая хаотичная ситуация, то в целом будет очень много чего происходить. Тем более, учитывая, что страна на самом деле к этому не готова была, когда это все началось. Я бы сказала, что очень хорошо справляется, учитывая все обстоятельства. Вот так, наверное.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но, опять же — извините, что настаиваю на ответе, — если мы говорим про паблик, вы считаете возможным это комментировать, обсуждать, рассказывать? Или даже не в паблике, а со своим каким-то окружением внутри Украины? Или все-таки, условно, дело украинцев обсуждать украинские дела, а вы — у вас есть свое дело, которым вы занимаетесь?
К. МАКСИМОВА: Украинские дела периодически влазят в то, чем я занимаюсь. Поэтому так или иначе… Нет, почему, у меня нет какого-то такого блока или ступора. Хотя я понимаю абсолютно, о чем вы, и что, по идее, могло бы, наверное, так быть. Но почему-то у меня нет ощущения, что я как-то должна себя дистанцировать. В целом я понимаю, что я просто очень много чего не понимаю, и поэтому я крайне осторожно и высказываюсь, и выводы делаю. Но у меня есть у кого спросить, и я знаю, что мне ответят честно. Но иногда, может быть, не ответят, такое тоже может быть. Точно не катаюсь на своих выводах, потому что это бесполезно. Я не украинка, я там недостаточно времени провела, я не знаю всю подноготную, и, соответственно, качественные выводы я сделать не в состоянии. Но при этом я наблюдатель изнутри — соответственно, какой-то охват у меня есть. То есть я, по крайней мере, знаю и вижу больше, чем человек, который там физически не находится. Наверное, вот так.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Как вы думаете, насколько… Опять же, я понимаю, что у вас свой скорее позитивный опыт в общении, в коммуникации, но насколько можно его вообще распространить на других? Но это, правда, очень болезненный и большой вопрос: получится ли когда-то вот это прожить и пережить?
К. МАКСИМОВА: Большой вопрос. Про «прожить и пережить» — ну, вряд ли, наверное, на нашем веку. А насчет масштабирования — да, но я обнаружила, что приходится водить за ручку. То есть это не из серии, что… То есть даже так: сначала все равно есть необходимость какой-то работы с обеих сторон — пока, по крайней мере. То есть объяснить в Украине, почему человек адекватный, валидный, нормально размышляет… Обычно так или иначе у многих есть какие-то заявления, или посты, или что-то, где они все равно как-то неаккуратно выражаются, или какие-то выводы делают, из-за которых украинская сторона может споткнуться, так скажем. А со стороны россиян приходится тоже чуть-чуть так объяснять, что не надо вот этого панического страха, что тебе там голову никто откусить не хочет и расстреливать тебя никто не собирается. То есть, например, даже люди с другим гражданством — им часто в голову не приходит, что они вообще-то могут сесть на поезд и поехать просто, никто им не мешает.
А потом сама коммуникация… То есть действительно я вижу, что мне иногда приходится как-то сводить людей. Потому что вот эта изначальная коммуникация — она может действительно пойти шероховато, просто потому что, опять же, есть вот этот какой-то страх и какая-то неловкость, из-за которой что-то может просто пойти не совсем так. Потому что оно начинает не складываться, не склеиваться, люди паникуют — и все, их растащило опять. То есть какое-то такое медиаторство, что ли, приходится немножко устраивать. Поэтому в плане, что просто забросить людей, россиян и украинцев, украинцев и россиян, и сказать: «Ну все, давайте общайтесь», наверное, сложно было бы. Но в целом поштучно так вот нанизывать это все получается.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это очень серьезная работа. Мне кажется, что она очень важная в том смысле, что это прямо такой если не фундамент, то подход к фундаменту, на котором можно выстроить какое-то будущее. Но просто пока, из состояния сегодня, мне кажется, будущее просматривается никак. Ну, то есть мы не понимаем, когда и как закончится война. Соответственно, мы не понимаем, как дальше что будет. Особенно учитывая все эти бесконечные политические спекуляции. То есть вот у нас есть политическая составляющая, есть военная составляющая, отдельно есть экономическая составляющая, и где-то внутри вот этого всего есть огромное количество людей, которые пытаются выжить. Не знаю, насколько те, с кем вы общаетесь, люди, которые принимают решения — они за вот этим политическим, военным или экономическим видят людей.
К. МАКСИМОВА: А без этого вообще никак. Потому что как раз таки, если говорить просто про политическое и экономическое, то они скорее просто скажут: «Да не надо нам это все». Зачем соваться, если нет доверия к человеку? То есть вообще никакого разговора не будет. Сначала просмотрят, прощупают, попытаются понять именно качество. И если качества там нет, то и разговора не будет. Это исключительно все на человеческом уровне выстраивается.
Поэтому, собственно, и достаточно маленькое количество россиян все равно и ездят. Мне кажется, еще многим это сложно вывозить в целом. Ну, это и обстановка, понятное дело, не самая легкая, и в целом все, что на тебя давит, именно потому что ты — это ты, россиянин. Ну, как бы и психологически так, и физически. Я, конечно, очень так скептически отношусь к людям, которые ездят непонятно зачем, потому что этот «военный туризм», россиянином сделанный — это как-то уже совсем некрасиво.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А распространено такое, что есть вот этот «военный туризм»?
К. МАКСИМОВА: Ну, вообще в Украину очень большое количество людей (я сейчас не про россиян обязательно говорю) ездят действительно посмотреть на достопримечательности. Ты в какую-нибудь, условно, Бучу, в Ирпень приезжаешь — там уже все выстроили снова. То есть Буча, Ирпень — кошки, собачки, детишки на площадках, все совершенно просто очень новое. Но при этом там оставили вот этот дом культуры, который расстрелянный, с дырами весь, несколько домов, которые танки в упор расстреливали, Бэнкси там сделал граффити, которое тоже за стеклом стоит на такой разбитой стене. И там сейчас уже стоят прямо рядом такие стойки с описанием на украинском и на английском того, что произошло. То есть это прямо для туристов там стоит, и туристы прямо едут, да.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть, значит, «военный туризм» не одобряем, но одобряем приезд в Украину для чего? Помочь, привезти что-то, сделать что-то?
К. МАКСИМОВА: Да, то есть дел-то много. Если кто-то, не знаю там, собрал и привез кучу турникетов, например — да. Но, опять же, понятно, что если есть какая-то вот такого рода помощь, то, в принципе, можно, наверное, найти кого-то в Европе, кому-то передать, и чтобы это довезли до фронта уже какие-то другие люди. Но я могу понять, что людям иногда хочется отвезти это самим. Им хочется убедиться, что дошло до точки назначения, что это оказалось у людей, познакомиться с этими людьми, для которых они старались там, собирали что-то. И, соответственно, это опыт, который полезный.
Поэтому я за то, чтобы при таких условиях люди ездили. Много какой-то гуманитарной работы по военнопленным. Здесь какая-то определенная работа, которую на самом деле без россиян вообще очень сложно сделать. Они так или иначе нужны. И вообще, в целом, лучше нас на самом деле Россию-то вряд ли кто-то понимает. Поэтому в моей голове это крайне логично, чтобы мы работали вместе.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А вот давайте предположим, Ксения, что вот сейчас нас на «Эхе» слушает какое-то количество людей, кто-то нас смотрит в Ютубе, и эти люди не находятся в Российской Федерации, и, например, у них есть какой-то паспорт, помимо российского. И они впечатлились тем, что вы говорите, и хотят помочь. Что будет для них первым шагом? Они же не могут просто так вот взять билет, выйти потом на железнодорожную платформу и сказать: «Извините, а где здесь чем помочь?». Есть ли какие-то алгоритмы, какая-то дорожная карта: что делать, куда идти, кому предлагать, собственно, себя для того, чтобы помочь поддержать Украину?
К. МАКСИМОВА: Ну, опять же, я бы очень не хотела, упаси боже, делать такое огульное заявление: давайте все, значит… Я бы скорее осторожно сказала, что вообще-то точно можно всегда обратиться ко мне, а дальше подумаем вместе. Так безопаснее всего, скорее всего. Но в целом люди, которые как-то и сами по себе ездили — я знаю, что в основном они находят какие-то организации украинские в своих странах, они выстраивают отношения с этими организациями и какие-то необходимости узнают именно через них. Это самый такой простой вариант. Соответственно, ты едешь в коллаборации через какую-то украинскую организацию, которая, возможно, помогает уже кому-то на земле.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть вы видите, что это работает, оно существует, и в целом польза от этого есть.
К. МАКСИМОВА: Да, это есть. Еще культурные какие-то штуки люди вместе делают — выставки, показы фильмов. То есть именно больше уже в такую информационную или культурную сторону, если речь не идет о гуманитарной помощи и сборах. Я знаю несколько таких случаев. Я не скажу, что это что-то очень сильно распространенное, но есть.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Если вернуться в целом к тому, как вы выстраиваете свою работу: вы себя видите человеком, который в первую очередь помогает каким-то образом, всеми возможными образами, Украине? Или вы видите себя человеком, который как-то старается поддержать и помочь антивоенным россиянам, которые были вынуждены уехать из России?
К. МАКСИМОВА: Ну, абсолютно и то, и другое. У меня нет какого-то перевеса в ту или иную сторону. Я просто людям помогаю.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть это не взаимоисключающие задачи?
К. МАКСИМОВА: Нет, я знаю, что наши политики часто избегают вопроса Украины, помощи Украине, потому что они переживают, что их фантомным электоратом это будет как-то отвергнуто, или потом им будут какие-то предъявы за это. Я этого не понимаю. Но, наверное, потому что, еще раз говорю, у меня как-то никогда особо никаких амбиций на российскую политику не было, а на Западе, естественно, никто так не воспринимает. То есть, окей, помогаешь украинцам и россиянам — все в порядке. Ну и вообще меня, наверное, не очень сильно интересуют люди, которые могут вообще не понять помощь кому бы то ни было. Тогда отойдите от меня подальше, мне с вами и не по пути особо.
Мало того, это очень сильно переплетенные истории. То есть попадаются ситуации — украинцы на российских оккупированных территориях, украинцы, которые застряли внутри России, какие-то бытовые вопросы. Опять же, те же военнопленные и гражданские — очень же много гражданских, которых просто загребают на оккупированных территориях, и они оказываются в наших тюрьмах. Просто бесконечное количество людей, постоянные суды…
То есть тут как-то и не разделишь особо. И если начинать пытаться, то это сразу в очень некрасивую риторику переходит. Я просто наблюдала, как это происходит как раз таки у наших лидеров общественного мнения, когда они начинают садиться и говорят: «Так, буду я за это браться или не буду? А не буду, потому что вот… Не подходит мне, потому что…». Ну блин, человек в реальной беде…
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Потому что придется что сказать? Что ты хочешь, чтобы Россия проиграла в этой войне, или что? В чем проблема? Для того, чтобы найти, помочь человеку, который оказался буквально в заложниках на территории России — не очень понимаю, какие могут быть аргументы против.
К. МАКСИМОВА: У некоторых просто установка, что, типа, мы только россиянам помогаем. И когда начинается вот эта «серая зона», если есть какое-то сомнение на россиянство, то просто отодвигается. А мы, кстати, вот здесь говорим сейчас про россиян и украинцев — а как насчет казахов? А если это узбек? А если это вообще сириец, который пострадал от правительства Путина, например, что будем делать? Скажем: иди к сирийцам?
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: К Башару Асаду, он как раз в Москве.
К. МАКСИМОВА: Да-да. Я говорю, я когда начинаю это слышать, у меня каждый раз просто уши в трубочку сворачиваются. Потому что начинаешь понимать, что человек рассуждает не по-человечески. Вот это разделение «таким мы занимаемся, таким мы не занимаемся, а это вот что-то, мне кажется, токсичное, я это трогать не буду…», — а там между делом за этим всем целый человек. Я не знаю, я такого не понимаю.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Спасибо большое, говорю я Ксении Максимовой, в первую очередь за ее эмпатию и человечность, и за бесконечное терпение. Спасибо огромное, Ксения, надеюсь, что до скорых встреч!
К. МАКСИМОВА: Спасибо большое, спасибо!

