«Прямо сейчас» с Владиславом Гориным
Вот какой выбор у такой семьи может быть? Не платить ипотеку? Уволиться с какой-то работы? Не водить ребенка в бюджетный детский садик дешевый, а отправить в какой-то дорогой частный? Они сандалии не могут себе позволить. У них нет пространства выбора. Если нет пространства выбора, ты выживаешь. Ты становишься в аморальной позиции выживания. Бедность, нищета лишают тебя возможности принимать массу решений, которые ты хотел бы принять…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Всем привет. У микрофона Таня Фельгенгауэр. Вы слушаете «Эхо». Спасибо службе информации за выпуск новостей. Часть из них обсудим прямо сейчас вместе с Владиславом Гориным, журналистом «Медузы». Влад, привет.
В. ГОРИН: Привет, привет.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Так, ну что, голосование длилось три дня, было радостным, разнообразным, веселым. Сокрушительная и невероятно убедительная победа «Единой России» позволяет уже 24 сентября предлагать разные не очень популярные меры. Вот, в частности, про налоги. Все же любят налоги платить и делают это исправно, регулярно и через бесконечные специальные приложения по отъему денег у населения. Предлагается Минфином повысить налоги: 100 рублей с каждой посылки из-за рубежа стоимостью до 200 евро, покупки на зарубежных сайтах обложить налогом 22%. Это вот оно все типа «Вы проголосовали? Вопросов нет? Ну вот теперь получите, распишитесь»? Или как?
В. ГОРИН: Видимо, какое-то количество решений, которые до этого откладывались, потому что нужно провести голосование, сейчас будут реализованы. Но, если вы следите за новостями или живете в Российской Федерации, вы знаете, что та очень хорошая система – без скидок и без иронии – цифровизации государственного аппарата, которая была налажена в Российской Федерации, сейчас работает сатанинским образом. Почему не надо продавать душу? Потому что если ты продал душу и что-то при помощи дьявола построил, то дьявол вывернет это против тебя и будет использовать не в твоих интересах. Он всегда хитрее. Вот российское государство в роли этого же дьявола выступает. И, кроме того, этому дьяволу в последние годы, особенно в последний год, очень нужны деньги.
И поэтому цифровизация налоговой системы, которую проводил, в частности, в первую очередь Мишустин, нынешний премьер Российской Федерации, она уже давно работает в режиме: «Давайте, используя наши возможности, то, что мы так хорошо видим налогооблагаемую базу тех людей, которые могут, должны платить налоги, и возьмем с них побольше. Тут и там немножечко повысим, будем лучше штрафы собирать, будем внимательнее смотреть на недоимки, на подозрительные транзакции».
И я думаю, что многие люди, которые живут, в частности, в Москве, в других крупных российских городах, они привыкли к этим новостям (когда-то пугались, но потом перестали), когда слышат про то, что будут проверять доходы людей, которые не работают, но вот у них там есть какое-нибудь крупное имущество. И очередное такое заявление было на неделе, вот тоже такого рода.
Я думаю, что будут, на самом деле будут. Уже это делают. Регулярно выступают с такими заявлениями, что тех, кто сдает квартиры, не платя при этом налоги, или у кого какие-то доходы, но люди не платят налоги в казну, вот чтобы с них немножечко собирались средства, потому что деньги нужны российскому государству. Бюджету Российской Федерации в будущем году существенно больше потребуется. Война, в конце концов, дорожает. Поэтому будут использовать свои возможности, чтобы собирать. Почему бы не повысить сбор? Там на самолет, кстати, еще отечественный был предложен.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Самолет отечественный – это оксюморон, Влад. Нет, не оксюморон, конечно, но и, прямо скажем, не то чтобы авиаотрасль и авиастроение как-то очень сильно развивается. Просто любопытно. Коллеги из Faridaily обратили внимание, что вот буквально 9 сентября, две недели прошло, в Кремле заявили устами Дмитрия, прости господи, Пескова, что вопрос о повышении налогов в России не рассматривается. Вот кто его тянул за язык? Зачем это делать, если вы знаете, что рассматривается? Просто я не знаю, это какое-то показное пренебрежение или «никто не читает наши заявления», или «нам и так уже никто не верит»?
Мне это интересно, знаешь, вот больше уже даже с точки зрения психологии поведения. То есть Дмитрий Песков – человек, который соврет – недорого возьмет. Но просто зачем вы за две недели до выборов говорите, что не рассматривается вопрос повышения налогов? А я уверена, что Минфин не то чтобы проснулся в понедельник такой: «Что-то мы забыли. Молоко, может быть, выключить? Не-не-не. А, налоги надо повысить».
В. ГОРИН: Логика обычная в таких ситуациях: это не я, вы ничего не докажете. То есть сначала нужно отрицать, а потом говорить что-нибудь вроде, самое популярное объяснение, без смешков, потому что людям, по правде, нездорово живется, и все хуже будет житься в России, на качестве жизни это сказывается: «Мы возьмем с богатых. Мы самые необходимые и самых небогатых трогать не будем». На самом деле, возьмут со всех. Инфляция, например, берет со всех, а больше всего – с бедных. Нет, со всех возьмут. Со всех возьмут потихонечку. Надо не потихонечку – возьмут, значит, основательно.
Бизнес, по правде говоря, первый, кто на себе это ощутил. Сначала повысили корпоративные налоги. Потом долго ходили вокруг повышения налога на доходы физических лиц и говорили: «Священную корову 13% мы трогать не будем. Ну, хорошо, будем, но только для тех, у кого доход повыше, от такого-то уровня. И вообще, эти деньги пойдут детям с редкими (орфанными) заболеваниями». Ну и что мы имеем в итоге? В итоге у нас не 13%. Сейчас у нас несколько ступенек НДФЛ. И вполне себе ощутимые деньги люди тратят. С них собираются средства. И полбеды, что собираются. Понятно, куда это идет. Изрядная часть бюджета идет на войну. И более того, с этого года есть норма, по которой правительство не особенно отчитывается даже перед нашим усеченным парламентом.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Какой же он усеченный? Он не усеченный. Он максимально расширенный до «Единой России». Исторические рекорды. Просто вот это состояние после выборов – все беру в кавычки, и выборы особенно – оно как будто бы предполагает, что в ближайшее время должна появиться какая-то ясность. Причем ясность из того анекдота про бесконечный ужас и ужасный конец. Просто хоть что-то люди должны понимать, что теперь будет.
Ну вот все, значит, можно больше танцы с бубнами вокруг урн не производить. И дальше идет ряд вопросов, которые висят в воздухе. И никто на них не отвечает. Ну вот про налоги нам сказали: «Будете платить больше». Окей. А вот, например, мобилизация или еще какие-то моменты, которые коснутся буквально каждого или каждую семью. Как думаешь, будет здесь какая-то ясность в ближайшее время? Или не стоит этого ждать? И вот это вот то самое «после выборов», оно просто здрасьте, ближайшие пять лет Государственная Дума продолжает обслуживать войну.
В. ГОРИН: Как ни странно, есть какая-то цикличность у российской власти, связанная с выборами. И, пожалуй, даже в первую очередь с выборами в Государственную Думу. Это напряженное событие, такой проект, который требует от политического руководства и от чиновничьего аппарата напряжения. Потому что нужно продемонстрировать в первую очередь лояльность аппарата, во вторую очередь – его функциональность. Нам выборы нужны не для того, чтобы – и эти выборы это в наибольшей степени показывают – услышать мнение народа. Народ, если верить независимым аналитикам самым разным, высказался, вообще-то, против войны, несмотря на то что давление было довольно существенным.
Была очень существенная практика мобилизации лояльного электората. Она вышла за пределы больших компаний, государственных компаний, бюджетных учреждений и несколько разрослась за счет людей, которые, вообще-то, являются потребителями, например, бюджетных услуг.
Вот вы ходите куда-нибудь, скажем, в пенсионерский какой-нибудь кружок, или не пенсионерский, родительский, вы родитель в школе, и вам человек, который обычно вам зажигает свет, с вами поет песни и дирижирует вами, говорит: «Слушайте, а придите на выборы или зарегистрируйтесь на ДЭГе (на дистанционном электронном голосовании) и проголосуйте. Более того, пришлите мне еще, пожалуйста. Мы с вами в хороших отношениях. Для меня это важно. Мне премию дадут. Или, наоборот, у меня не будет проблем на работе. Мне тогда будет легче говорить, чтобы в нашем, – назовем это по старинке ДК, – культурном центре нам отводили помещение».
Или учительница говорит родителям: «Вам что, сложно, что ли? Вы что, не за “Единую Россию”, не за президента и не за нашу победу? В конце концов, у нас должны быть нормальные отношения, мы должны нормально строить диалог с руководством. Руководство с меня требует. Не могли бы вы меня выручить?»
Вот этого было очень много. Это было беспрецедентное включение такого ресурса. И мало того, что людей приводили, лояльный электорат, еще и требовали отчетов.
Но что получилось по итогу? Во-первых, чиновники как бы справились, несмотря на то что общество в изрядной степени при таком давлении не хотело идти, хотело голосовать за другие партии. Пришлось подтасовывать, пришлось при помощи ДЭГа и при помощи старых недобрых методов подделывать голоса в существенном количестве.
Что увидела государственная машина? Независимые наблюдатели увидели запрос на то, чтобы курс был сменен, в первую очередь связанный с войной. Государственная машина, чиновники увидели, что они могут, они обладают возможностью управлять этой системой, конструировать вот эту ненастоящую реальность. И низовой аппарат, низовые функционеры, они в эту игру включаются. Они управляемы. Если так, то для системы этот показатель, даже полученный таким вот искусственным образом, сфальсифицированный, он сам по себе важен.
«Мы обеспечили за “Единую Россию” 60%? Обеспечили. Ну, прекрасно. Значит, мы молодцы. Значит, “Единая Россия”, курс президента, курс правительства, победа до последнего кого-нибудь – до последнего солдата или до последнего украинца, как получится – поддерживается российским обществом. Никто же не сказал против. Кто-то там бухтел. Главное, правильно все перераспределить. И главное, чтобы это управлялось. Оно управляется? Управляется». Это некоторый карт-бланш.
Вторжение в Украине началось практически после предыдущих выборов в Государственную Думу. Она в некотором смысле была военной и обеспечивала бесперебойно без каких-то сложностей функционирование военной машины, государственной машины вообще, ну вот, в частности, войны, этого большого проекта, суперпроекта путинизма последних лет. «Если избрали снова, если снова “Единая Россия” победила – значит, мы все делаем правильно. Значит, можем продолжать. Значит, проблем нет».
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Слушай, ну тоже, как победила «Единая Россия»? «Единая Россия», по оценкам экспертов, которые занимаются электоральными исследованиями, не то чтобы убедительные 34% набрала. Но при этом Владимир Путин вчера буквально сказал: «Товарищи, это победа для вас». И это удивительно, потому что, во-первых, он перед голосованием выступил, тоже несколько неожиданно, и после. И каждый раз он обращается к людям на фронте, каждый раз он говорит, что эти выборы – это выборы за войну. Те цифры, которые ему принесли в папке – это цифры за войну. Ты говоришь о том, что запрос на прекращение войны есть. В голове у Владимира Путина его нет.
И вот это вот столкновение двух реальностей, оно как-то не прекращается, потому что не первый раз мы видим, как у Владимира Путина какая-то другая Россия в голове с другими, видимо, россиянами. Не очень понятно, как долго вот это вот противоречие может существовать.
В. ГОРИН: Это не противоречие. У меня дед был горный инженер на Урале, и у них на руднике однажды произошел случай. Даром, что это было, скажем, десятилетие или полтора, или два после войны, уже во всем мире механизация. Но механизация в Советском Союзе имела до поры ограниченный характер. Не хватало, короче, техники. Использовали лошадей. Так вот, был случай, по поводу которого пришлось писать объяснительную тому, кто управлял лошадью, телегой. Когда загрузили какой-то рудой, чем-то телегу…
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Не Телеграм. Я поясню для наших молодых слушателей и зрителей, телега – это не Телеграм.
В. ГОРИН: Которая позади лошади, да. В общем, телега двинулась, что-то там просыпалось, кого-то подзавалило – несчастный случай. Пришлось писать объяснительную. В объяснительной было написано человеком, который, по идее, должен был за лошадью следить и не допустить того, чтобы произошла эта авария небольшая с ранением, с производственной травмой: «Лошадь подумала, что ее загрузили, и поехала».
Ну вот Владимиру Путину совершенно не важно, что там лошадь подумала, пока она ездит по команде. Если он чмокает и говорит «ну», и она едет, то переживания лошади… Извините, что я сравниваю государственный аппарат Российской Федерации и даже общество Российской Федерации с лошадью. Но пока этот механизм, это существо, эта сущность, вернее, управляема и делает, как Владимиру Путину надо, значит, все в порядке. Если она вдруг занемогла, сдохла или взбрыкнула, есть меры воздействия до какого-то периода. Если она убежала, то это уже вызов.
Вот как он сидел на Совбезе накануне вторжения и говорил им. Они сами не могли понять, капитаны его режима, чего ему надо-то в итоге. Лавров переобулся на ходу. Козак не смог переобуться на ходу. А Нарышкин вообще так нервничал, вроде все понимая, что аж тряслись у него поджилки и вместе с поджилками подбородок. Он хотел, чтобы они разделили ответственность за принятое им решение, чтобы они с ним согласились. Молчаливое согласие, окей.
Если российское общество молчаливо соглашается – значит, ему тоже окей. Он не собирается вдаваться в подробности того, что на самом деле думают россияне, хотят они, не хотят. Если бы у них была какая-то альтернатива… Кстати говоря, про эти выборы. Там же еще все было зачищено еще на стадии составления списка. Аж «Яблоко» пришлось убирать, такую уж грозную силу, из бюллетеней. Так вот, пока оно работает – значит, все окей. Ему все равно.
Я не перекладываю ответственность в этом неудачном сравнении с лошадью на российское общество. Оно ведет себя рационально и, в общем, не подло. Многие люди выражают свою позицию как могут. Делают это так, чтобы не пострадать зря. И это все скорее внушает надежду на то, что при лучших возможностях лучшие чувства, лучшие мнения, лучшие намерения будут проявлены.
Но тем не менее, для Владимира Путина пока оно управляемо – значит, его курс поддерживается. Если нет никаких существенных проблем, значит, можно продолжать. Вот ему важно воевать. Он хочет воевать. И он всем говорит накануне голосования: «Вы голосуете не за какое-то будущее России, вообще не за ваши проблемы. Вы голосуете за победу в войне, которая, может, вам и не сдалась». А после голосования говорит этим участникам вооруженного конфликта: «Товарищи, весь народ за вас. Никто не сказал против». Ну, конечно, никто не сказал против. Кто бы сказал? Статья за это есть.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Слушай, но это как будто бы усугубляет некий гражданский конфликт. Вот ты говоришь про общество, которое ведет себя не подло. Я прямо вижу некоторое количество людей, которые выйдут и скажут: «Нет, конечно же, они все ведут себя подло. Они не выступают против войны. И вот они все соучастники. Они еще и налоги платят. Они налоги платят. Они финансируют эту войну».
И дальше мы возвращаемся к дискуссии, которая началась в феврале 2022 года. Для кого-то она началась и раньше, в 2014 году. Может быть, для кого-то – даже в 2008-м или в районе этого. И дискуссия эта об ответственности россиянина как такового. Вот ты родился в России – ты уже виноват. И мне кажется, что сейчас с этим голосованием и с этой транслируемой Путиным уверенностью, что все россияне его поддержали, мы заходим на новый этап этой дискуссии, на новый виток. И мне кажется, что с каждым витком это становится все более ожесточенно и все менее осмысленно.
В. ГОРИН: Все так. Ты, конечно, имеешь в виду последние споры вокруг книги Глуховского, а до этого более яркий спор вокруг того, что сказал Константин Гаазе в эфире у Александра Плющева. Ну, хорошо. Можно попробовать представить себе, что российское общество вдруг осознало, какую ответственность оно несет. И что оно может сделать? Меня в инструментальном смысле интересует. Кроме угрызений совести и самоедства, что еще можно предпринять? И особенно когда это говорят люди, которым, по идее, должна быть свойственна какая-то дипломатичность, меня поражает. Я тут не про Константина Гаазе и не про Глуховского. А Глуховского ругают за то, что он написал книгу про СВО, про войну, не находясь в России. Про Россию, да не в России. Ну, супер.
Я очень советую этим людям пойти и почитать, что на днях сказала изданию «Вот так» дама из Еврокомиссии, поскольку Юлия Навальная возмутилась снятием санкций с Усманова, Фридмана и других. Я процитирую. У меня есть такая возможность. Арианна Подеста, она представительница Европейской комиссии. Вот она говорит медиа: «Что касается граждан России, мы всегда говорили, что нас беспокоит именно агрессивная война, которую Россия ведет против Украины. От самих граждан России зависит, будет ли у них правительство, поддерживающее эту войну, или нет». Это просто умопомрачительно.
На пятом году войны, имея самый разный опыт взаимодействия с авторитарными странами, в ответ на претензию российского политика в изгнания Юлии Навальной о том, что как же так, с олигархов вы снимаете санкции, а с россиян ответственности не слагаете и ограничения, которые действуют в отношении уехавших и не уехавших из России, визовые ограничения, почему-то остаются, представительница Европейской комиссии, пресс-атташе, публичный человек, заявляет, что россияне, оказывается, могут на это повлиять.
Я понимаю, что тысячу раз это уже было сказано и американцам, и британцам, и кому угодно. Что-то вы не протестуете против войны в Иране. Незаконные действия вашего правительства или сомнительные действия вашего правительства, или невыгодные, безумные действия вашего правительства вы почему-то склонны оправдывать и говорить: «Я же выразил несогласие. Какие ко мне вопросы?»
При том, что вы живете в демократии и ваш голос действительно на что-то влияет. А людям, которые живут не в демократической системе, голоса которых фальсифицируются, подделываются, вытесняются мобилизованными более лояльными пришедшими на участки, за счет кого формируется явка, а несогласных сушат явку… Значит, россияне несут ответственность, а все остальные не несут. Очень странно. В тот же день теми же губами, теми же руками, когда снимаются санкции с олигархов.
Нет, я считаю, что люди, которые находятся в России, несут ответственность. И они ощущают на себе побольше многих последствия того, что происходит. Меньше, чем украинцы, безусловно, но побольше многих. Есть погибшие в России и пострадавшие, потерявшие имущество, люди, которые беднеют, люди, которые недополучают помощь, страдают от того, что недофинансированы многие сферы российской жизни, инфраструктура и прочее, прочее. И этой зимой многие россияне будут замерзать. Украинцы будут страдать сильнее, но и россияне это ощутят.
Говорю вам как человек, который потерял примерно 20-25% очень существенной для меня суммы своих сбережений. Из-за войны я потерял деньгами. Я не жалею нисколько. С 2022 года я себе говорю, что спасибо, что мой сын не знает, что такое звук обстрела, и что эти деньги, вот это благополучие я потерял не потому, что в мой дом прилетела ракета, а потому, что мы продали квартиру, закрыли остаток ипотеки. Подумывали насчет новой, и тут случилась война. И мы уехали. И эти деньги нужно было с трудом выцарапывать.
И на всем, что произошло из-за войны… Просто в неудачном инструменте они, как оказалось, лежали. Я что-то сильно надеялся на то, что я живу в нормальном мире. Мы потеряли существенную часть нашего… То есть это не очень большая сумма даже для многих людей в России, но это существенная сумма для нашей семьи, существенная часть нашего благосостояния. У большинства домохозяйств в России главный актив – это квартира. Вот остаточек, что не ушло на погашение остатка ипотеки, от этой суммы пятая часть, 20%, 25%, может, даже четверть, у меня пропала. Вот я, например, так понес ответственность. При том, что я не поддерживаю войну.
Ропщу ли я по этому поводу? Нет. Считаю ли я, что россияне разными способами, включая вот такой, может быть, не самым прямым и очевидным, получают свое? Получают. Еще бегать, показывать пальцем и говорить: «Вы недоплатили»? Ну, не знаю. Может, кто-то недоплатил, а кто-то заплатил уже слишком много.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Во-первых, мне кажется, что здесь сразу начнут напоминать, что давайте посмотрим, что произошло с жителями Украины, которые потеряли все: и жизни, и дома, и все, и будущее. Потому что не выжили, потеряли семьи. Почему мне кажется, что это странный разговор как таковой? Потому что невозможно сравнить жертву военной агрессии с гражданами, которые живут в государстве, эту самую агрессию развязавшем.
При том, что, опять же, мой вопрос остается тот же: как вы себе представляете вот это вот правильное поведение россиянина, который остается внутри Российской Федерации? Я слабо себе представляю, что 140 миллионов сейчас встали как по команде и куда-то уехали. Куда? Кто-то куда-то уехал, кто-то продолжает уезжать, но это не гигантские потоки. Не платить налоги? Таким образом бойкотировать государство? Через выборы никто ни на что не влияет. Не работать в бюджетной сфере? Не подписывать контракты? Просто вот где эта градация?
Например, ты забрал ребенка из школы, чтобы он не ходил на «Уроки о важном», он сидит у тебя на домашнем обучении. Годится? Наверное, годится. Ты категорически отказываешься каждый раз, когда начальник тебе там подмигивает про контракты и прочее. Годится? Наверное, годится. Ты идешь на избирательный участок, потому что ты в зависимом каком-то положении, если работаешь как бюджетник, но не ставишь галочку за «Единую Россию», а ставишь ее куда-то еще. Годится? Тут тебе скажут: «Нет, не годится». Вот тут вообще имеет смысл пытаться найти какие-то условия необходимые и достаточные?
В. ГОРИН: Ничего не может быть достаточно, особенно в сравнении с украинцами. Наш опыт не стоит ничего по сравнению с теми трагедиями, которые пережили эти люди в большинстве случаев. В большинстве случаев опыт людей из России и украинцев. В последние только месяцы россияне стали испытывать часть тех сложностей, которые очень давно испытывают украинцы. Такое сравнение невозможно.
Я две мысли хотел бы по этому поводу сказать. Я не знаю, как это прозвучит для людей в Украине. Извините, но у меня российский во многом взгляд. Но попробуйте представить, что мы находимся с вами примерно в одном положении. На вас нападение и агрессия в отношении вашей страны и вашего общества случилось в 2014 году (и масштабная его часть – в 2022-м), а в Российской Федерации это происходит 26 лет, больше четверти века. Узурпация власти в любой стране является формой захвата, постановки под контроль общества.
В более мягкой форме, в менее мягкой форме, можно ли при этом процветать, можно ли до поры тешить себя иллюзиями о том, что это все не так плохо и это как-то смахивает на наше национальное государство, и, может быть, действительно какие-то соотечественники поддерживают это правительство, но, вообще-то, то, что случилось в Российской Федерации в 1999-м, ну хорошо, в 2000 году, называется узурпацией власти. Неконкурентные выборы, претензии уже к первому туру президентских выборов, на которых победил Владимир Путин. Мы не знаем точно, но есть некоторые основания полагать, что там, может быть, была возможность второго тура. В любом случае, с 2000 года есть сомнения насчет того, что была соблюдена процедура.
Демократия – это и есть процедура. Республика – это и есть процедура. В древних республиках было представление о святости выборных процедур. Вот алтарь нашей демократии, он давно осквернен. Если твою страну захватили изнутри и не отпускают, то нет возможности перехватить законным путем власть. Если люди, которые пытаются это сделать, их травят в тюрьмах и на свободе, то что-то, кажется, это напоминает. Кажется, это сродни в некотором смысле оккупации. Тут, может быть, Константин Гаазе или какие-то более глубокие мыслители меня могли бы поправить, но я подозреваю, что это не лишенная смысла оптика.
Например, если ваш регион, который относился раньше к другой стране, захватывает соседняя держава, раздает вам паспорта, у вас нет возможности по-другому жить, по-другому платить налоги, по-другому оформлять имущество, получать какие-то справки, пенсии получать, и вы это делаете, становитесь ли вы соучастником дальнейшей агрессии? А если вас призывают в народную милицию в народной республике и отправляют на фронт против ваших соотечественников из страны, паспорт которой у вас был до этого, это вот каково? Если вы становитесь перед выбором, что либо вас сейчас будут мучить в подвале и прикончат, или вы окажетесь в окопе, и вы выбираете окоп, это что за выбор такой?
Когда мы говорим про моральные выборы, давайте рассуждать, пожалуйста, про возможность этого выбора, про пространство этого выбора. Если ты живешь в государстве, ты чаще всего не можешь не платить налоги, ты чаще всего не можешь не отправлять ребенка в школу, чаще всего ты не можешь просто избегнуть взаимодействия с современным государством.
Для большей части людей в России выбор существенно ограничен. Проголосовать на участке, подделать для начальника при помощи специального сервиса (а такой есть, его сделали активисты) и отправить фотографию, что ты проголосовал за «Единую Россию», а на самом деле нет – это вполне посильный выбор.
А выбор отправить ребенка в школу или нет, на домашнее обучение… Ну извини, Тань, ты говоришь про какое-то очень небольшое количество людей в России. В России рождение ребенка, особенно второго, радикально обрушивает благосостояние большей части семей.
Я жил в Екатеринбурге в благополучное время в типа благополучном районе. Так получилось, что мы сняли жилье. Те, кто в Екатеринбурге бывал, это за объездной дорогой. Район называется Академический, страшно разросшийся сейчас. Это вот такой постсоветский район. Советский Союз строил микрорайонами, а национальные проекты развитого путинизма и подход состоял в том, что нужно тоже строить микрорайоны, комплексное освоение территорий проводить, в полях строить то же самое примерно, что строят в Подмосковье, огромные вот эти человейники. Я в таком жил.
И когда у тебя рождается ребенок, или он маленький, ты становишься очень сентиментальным. Я поэтому это запомнил. Я чуть не разрыдался, когда увидел, что мои соседи, типа, молодая такая же пара, как мы, с таким же ребенком, идет примерно, вот как сейчас погода в России, осенью, и у них ребенок идет в шерстяных носках на сандалии. То есть он в летней обуви и в очень теплых носках, потому что уже такое межсезонье. И мне сразу понятно: они живут здесь, потому что они либо снимают, либо платят ипотеку, и на это уходит под половину зарплаты. Ребенок маленький. Он в сандаликах, потому что он через два месяца вырастет из обуви, которую ты ему купишь сейчас. Ты ему купишь осеннюю межсезонную, весной он уже ее не поносит. Поэтому проще на шерстяные носки надеть сандалики.
Вот какой выбор у такой семьи может быть? Не платить ипотеку? Уволиться с какой-то работы? Не водить ребенка в бюджетный детский садик дешевый, а отправить в какой-то дорогой частный? Они сандалии не могут себе позволить. У них нет пространства выбора. Если нет пространства выбора, ты выживаешь. Ты становишься в аморальной позиции выживания. Бедность, нищета лишают тебя возможности принимать массу решений, которые ты хотел бы принять.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да, но помимо таких людей, есть и другие в Российской Федерации, и не такие бедные, а есть прямо-таки совсем не бедные. Но это просто такое потрясающее совпадение, где очень бедные люди не имеют никакого выбора, а очень-очень богатые люди имеют выбор всячески получать бенефиты от власти. И как будто бы такая немножко безвыходная ситуация.
Но, опять же, здесь же есть еще один уровень этой дискуссии, этого конфликта. Это люди, которые уехали, и люди, которые остаются в России. Условно, ты вспомнил книгу Дмитрия Глуховского, которую он написал и выложил в бесплатный доступ. Можно зайти к нему в телеграм-канал, скачать, прочитать. Книга называется «Регистрация». Ему говорят: «А вот вы уехали из России, а что вы про Россию-то пишете? А что вы можете знать-то про Россию?»
И это же тоже вопрос. Вот мы с тобой сейчас сидим в городе Берлине. Я в России не была 4,5 года. Я не знаю, как там. Мне что-то рассказывает часть семьи моей, которая там осталась, какие-то еще люди, с которыми я общаюсь. Но все равно это, прямо скажем, не совсем то. Спроси меня, сколько стоит сейчас проезд, и я не скажу.
В. ГОРИН: Я когда в Москве жил, я тоже не знал, потому что я покупал проездной. Так было дешевле. Я не знаю, сколько стоит проезд в Берлине. Очень дорого, неприлично дорого.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Четыре евро. Очень много.
В. ГОРИН: Что-то такое, да. Все покупают проездной, кому нужно регулярно ездить. Это не показатель. Жизнью в России мы с тобой оба интересуемся. В этом наша профессия и состоит. И когда говорят про уехавших и оставшихся, мне кажется, что это ложное разделение. Мы, к счастью, в такой точке истории человечества, что средства коммуникации позволяют интересоваться, за многим следить, не терять связи и находиться в общем пространстве.
Я сравниваю нас, уехавших, с СВОшниками. Мы для большей части российского общества сейчас такие же люди со специфическим опытом, со специфическими суждениями и, кстати, общение с которыми может быть и лично не самым приятным, и, вообще-то, опасным. Токсичные немножко люди.
Вот как большая часть наших сограждан, когда видят человека в форме, не понимают, что он с фронта в отпуск приехал, думают, не перейти ли на другую сторону улицы, потому что черт знает что от него ждать и что ему будет. Он в несколько другом режиме находится. Вот я не хочу быть чокнутым СВОшником. Даже если меня мобилизовали, я оказался в окопе, я хочу сохранять эмпатию по отношению к окружающим, находить с ними общее, а не различное, не навязывать им свою специфическую этику, не транслировать на них свое специфическое восприятие.
У нас, у уехавших, есть огромные привилегии. Думать, что такие привилегии есть у всех остальных, как минимум ошибочно. Хочется, наоборот, находить диалог и помнить, что даже если многие из нас никогда не вернутся, мы остаемся частью единого целого.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Я не согласна с тобой прям вот вообще по всем параметрам. Я не понимаю, почему уехавших можно приравнять к СВОшникам. Совершенно точно нет. Потом, это вот, может быть, у нас с тобой, Влад, есть привилегия. А посмотри, какое количество людей, уехав из России, столкнулись с тем, что они не могут устроиться. Кто-то там в депортационных тюрьмах. Кто-то, кому отказали в убежище, пытается покончить жизнь самоубийством или ждет высылки. Да нету никаких привилегий.
Вот есть, условно, там какая-то группа – да, она, может быть, заметная – людей, которых там либо фирма перевезла, либо они смогли как-то со своей профессией устроиться, и у них там, условно, есть гуманитарное основание, почему им должны помочь с документами. Но вот не у всех это есть. И часть уехавших находится, на самом деле, в крайне тяжелом состоянии. И никто им не помогает. И никто о них не помнит и не говорит. Поэтому мне кажется это сравнение некорректным.
И даже те, у кого более или менее все уже за эти 4,5 года устаканилось в эмиграции, почему же они СВОшники? Только по степени токсичности общения? Да нет. В чем наше военное преступление?
В. ГОРИН: Нет никакого преступления. Есть разность восприятия и часто непонимание того, как люди в России адаптируются к тому, что происходит. Опять же, если мы верим социологам и фокус-группам, и опросам, большая часть населения России хотела бы, чтобы, например, не было войны. Это несколько разный взгляд на то у них там и у нас здесь, как война могла бы закончиться. Один человек в России скажет: «Я хочу, чтобы Украина вышла к границам 1991 года». Например, кто-то скажет: «Мы должны триумфально победить». Но, в общем, договариваясь о чем-то, многие сошлись бы на мысли, что это надо заканчивать. Это уже начало интересного разговора. И это точно не то, что говорит Владимир Путин.
Если мы такой разговор хотим поддерживать и начинать, давайте начнем с малого. Мы все хотим, чтобы это прекратилось, чтобы людей для начала не убивали ни с какой из сторон, чтобы никто не мерз, чтобы дети не знали, как звучит прилет ракеты, чтобы взрослые тоже, глядя на небо, не вздрагивали. Я тут разговаривал для «Медузы» с Новиковым.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: С Ильей Новиковым, адвокатом.
В. ГОРИН: Да, да, спасибо. С адвокатом Петра Порошенко, если уж на то пошло. И он как-то говорил во время записи, поскольку здесь в Берлине проверяли, как работают сирены, как раз в момент записи… Я говорю: «Надо же, что у вас сирены завыли, а не у меня». Он говорит: «Что, у вас фантомные сирены, что ли?» Я говорю: «Нет, настоящие. А что такое фантомные?»
Он говорит: «Я когда приезжаю в Европу, мне иногда кажется, что сирена работает, хотя этого не может быть. То есть это в Киеве. Это, услышав какой-то звук, мозг сразу подсказывает. Или когда я вижу, как самолет чертит небо, я вздрагиваю. Во-первых, с неба только угроза. Во-вторых, я несколько лет в своей стране, там, где я живу, не видел, чтобы по небу летел гражданский самолет – небо закрыто».
Вот мне кажется, что если мы хотим находить общий язык друг с другом, нужно начать с каких-то более базовых вещей и искать то, что нас соединяет. Мы хотим, чтобы никто не думал о фантомных сиренах, чтобы никто не боялся взглянуть на небо. А там уже мы найдем, как нам сделать правильно, не разосравшись уже сейчас.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Подожди, а как же мы найдем, как сделать правильно, если нету практики общения, а есть только практика дискуссий на букву «с» и оканчивающихся на «рач»?
В. ГОРИН: Да, мелкие склоки как будто не то, что хорошо для нас для всех, хотя, очевидно, хорошо для любого Ютюба. Ютюб-экономика.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Экономика Ютюба строится на том самом слове на букву «с».
В. ГОРИН: Так, давай. Мы с тобой должны тогда начать, чтобы было больше просмотров.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да. Я тебе уже сказала, что ты не прав.
В. ГОРИН: Я не прав. Нет, это ты не права. Не зовите никогда меня больше.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, сейчас еще! Нет уж, будешь приходить. Я думаю, что, на самом деле, здесь вообще периодически происходит какая-то повторяющаяся подмена, о чем мы говорим, о ком мы говорим и что мы хотим от всех этих людей, что мы хотим от уехавших, что мы хотим от оставшихся.
И, опять же, те вопросы, которые поднимают граждане Российской Федерации, где бы они ни находились, в отношении граждан Российской Федерации, это совершенно не те вопросы, что поднимают, например, украинцы в отношении граждан Российской Федерации. Мне кажется, что у украинцев есть полное право говорить, что они хотят говорить. Но вот от гражданина, который находится, не знаю, не там, где я нахожусь, или наоборот, от меня гражданину, который внутри Российской Федерации, как будто бы хочется немножечко… Ну вот ты говоришь, эмпатию. А с эмпатией сложновато. Но хотя бы готовность послушать друг друга.
В. ГОРИН: Да, перестать хотя бы обвинять друг друга, перекладывать ответственность, говорить, что «я к этому не имею отношения», и да, действительно, сохранять какую-то общую ценностную платформу. Например, прямо сейчас наша общая ценность – это, кажется, мир. И большая часть людей, говорящих по-русски и имеющих красные российские паспорта, считают, что с этим надо заканчивать. Это ли не то, что вселяет оптимизм? А всякие склоки, слово на букву «с», они создают иллюзию, что у нас невыразимые противоречия.
Невыразимые противоречия у меня с Европейской комиссией и с людьми, которые заработали благодаря близости к российской власти, а сейчас у них ограничений и проблем меньше, чем у большинства россиян, уехавших и оставшихся. Какие-то бабушки не могут повидать внуков, кто-то не сможет поехать учиться, кто-то не сможет повидать Европу.
Европа не чужое нам место. Россия, пусть периферийная и своеобразная, но все-таки Европа. Видеть за недорого европейские города – важная штука. Были времена, я, правда, их не застал, и те места, в них я еще не жил, вроде Москвы, где вообще не очень дорого было съездить в Европу. И этот опыт обогащал, улучшал и давал представление о том, что мир велик и не стоит воевать ни за что. Стоит ездить в другие города.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Тебе сейчас в Еврокомиссии знаешь, что скажут, Влад?
В. ГОРИН: Что это привилегия.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: «Доступ в европейские страны – это, вообще-то, привилегия. И вы со своим российским паспортом эту привилегию не заслуживаете. То ли дело Фридман с Усмановым. Вот это парни! Вот они классные! Им норм. А вы, Владислав Горин, значит, будьте любезны».
В. ГОРИН: Как говорил Усманов Алексею Навальному, тьфу на вас еще раз. Мне на ваши аргументы Николай Васильевич Гоголь важнее, украинский, русский писатель, к слову, объединяющая фигура, который говорил, что у любого человека должно быть две родины: одна – это где он родился, а вторая – это Рим.
Нам, людям украинской, русской культуры, глубоко приятен и важен Рим и возможность ездить в Европу, приобщаться к этой культуре, видеть, как поздняя Византия превращается в раннее Возрождение, понимать, что мы родственники в культурном смысле, и что лучшее из того, что было создано человечеством, это культура, и она нас объединяет, и она стоит многого, но не стоит человеческих жизней. И она, к счастью, их и не требует.
Высокое Возрождение как-то обходилось без кровопролитий, несмотря на то что примерно в одну эпоху мы видели ужасающие образцы жестокости на новом континенте, в Новом Свете, и в то же время мы видим, как люди, которые мылись раз в 20 реже, чем мы, создавали прекрасные вещи, на которые сейчас смотришь и хочется сказать: может быть, это все было не зря. То есть колонизация Америки – не факт, а вот нанять кого-нибудь, чтобы он красиво расписал какой-нибудь потолочек – вот это было важно. И это важно до сих пор. Это важно иметь в виду. Важно помнить, что ничего не создавалось путем склок, а сотрудничество и обмен культурный создавали очень многое. Пафосно.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это очень, во-первых, пафосно. Во-вторых, это какая-то утопия. Как ты себе представляешь? Это же невозможно. То есть мы вот тут с тобой сели, поговорили, как было бы замечательно. Еще было бы замечательно, если бы политики были ответственные, а не популисты. Если бы люди действовали по принципу practice what you preach, было бы отлично, я была бы счастлива. Очень много было бы хорошего, если бы. Но, к сожалению, этого нет. И как будто бы хочется спросить: Владислав, вы не хотите все-таки стать реалистом?
В. ГОРИН: Я реалист. Я не вижу никакой проблемы в том, чтобы Усманову санкции ввести, а россиянам, особенно молодым, как это было после 2014-го, но до 2022-го в Германии (был такой план), облегчить возможность посещения Европы. Это ничего страшного. Ни к чему плохому не приводил диалог. Если люди разговаривают – значит, еще есть надежда.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, нет, все-таки все еще вижу очень много какого-то невозможного и несбыточного. То есть да, за все хорошее, против всего плохого. Звучит потрясающе. Но надо же все-таки смотреть на то, что реально происходит. А реально происходит очень простая штука. Business is usual побеждает. Право сильного побеждает. Довольно, прямо скажем, безумные правители старшего возраста продолжают править, и правят они крупнейшими и мощнейшими государствами. Ядерное оружие находится в руках не пойми кого. Я могу, вообще, долго продолжать. Каждый пункт будет отдалять нас от того, чтобы кто-то вдруг сказал: «А не махнуть ли нам в Рим посмотреть на фрески?»
В. ГОРИН: Нет-нет. И поэтому россиянам надо запретить визы и счета. Ну, серьезно… Какая-то демонизация россиян мне не нравится. Ничего хорошего это никогда не давало. Не знаю, почему это могло бы работать в этот раз. Оно не работает. Пять лет уже не работает.
Мы с тобой вступили в заочный диалог с людьми, которых здесь нет. Я, получается, противостою Константину Гаазе, человеку, с которым я провел, читая его тексты и слушая то, что он говорит, не худшие моменты своей жизни. В общем, пусть даже он не прав, хочу сказать, что это не личный выпад и что я готов продолжить диалог с Константином Гаазе. Не собираюсь играть в разделение и неразделение. Моральные принципы – отдельно, мораль – отдельно, преступление – отдельно. Демонизация людей не помогает.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Во-первых, извините, но, по-моему, можно быть с кем-то несогласным. Ты же не говоришь типа: «Запрещаю Константина Гаазе. Все! Не сметь никому разговаривать с ним или звать его в эфир». Но как раз вполне себе цивилизованная дискуссия. Хорошо, другой вопрос, что ее практически никогда не бывает. Формат дебатов практически исчез, просто потому что гораздо проще сказать и перечислить все свои аргументы, сказать: «Значит так, я прав», – и уйти. Все. И не надо никому ничего доказывать, не надо никому ничего объяснять. Очень удобно.
В. ГОРИН: Судя по тому, что время нашего с тобой разговора подходит к концу, мы сейчас с тобой так и сделаем. Обсуждая новости, мы ушли в далекую философию. Извините, меня почему-то неприятно тронули новости про Усманова, Фридмана. И там не только же они были, на самом деле. Еще Олег Ткач и из Крымского университета имени Вернадского ректор (я, простите, забыл фамилию). По тихой грусти вот они избавились от ограничений. Оказывается, им можно, потому что у них есть такие возможности, в том числе благодаря неофициальным отношениям, видимо, в Центральной Азии и на Южном Кавказе, а всем остальным нельзя. Все какие-то не такие, а вот эти люди, получается, такие. Они получили вознаграждение за не лучшее, как мне представляется, поведение, за не самое безупречное с моральной и не только точки зрения.
Ну, нет, мне не нравится. Моя профессия подразумевает, что мы должны сочувствовать слабым в любой ситуации. В этой ситуации, как бы странно это ни звучало, россияне, простые граждане, они в слабой позиции, а эти люди в сильной. И это несправедливо.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Я боюсь, что доказать что-либо европейскому чиновнику, особенно если он где-то в районе Еврокомиссии или Европарламента, абсолютно бессмысленно. Даже тратить время не надо, потому что в этом не будет нисколечко надежды на то, что тебя услышат и поймут. И мне кажется, такое количество абсолютно непоследовательных людей, которые, с одной стороны, то ли ничего не знают, то ли не хотят знать, а при этом еще и нарушающие собственные декларируемые принципы. Ну, это прям некрасиво.
Но как только ты начнешь об этом говорить, тебе ответят: «Понятно. Ваш номер 17-й. Сидите и помалкивайте в тряпочку. Вас сюда пустили, вот и сидите тихо». Крайне неприятное состояние, прямо скажем, очень.
В. ГОРИН: Конец разговора. Помалкиваем в тряпочку.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Молчим в тряпочку. Паспорт у нас не настоящий. Люди мы здесь второго сорта. В Россию нам нельзя, потому что нас там посадят. Куда же нам бечь? Видимо, нам нужна другая планета, Влад. Не знаю. Если что, мы не жалимся. Не надо нас жалеть.
В. ГОРИН: Мы сокрушаемся.
Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Мы просто фиксируем нынешнее состояние дел. Вот это выглядит примерно так. Спасибо большое. Владислав Горин, как всегда, зрит в корень. Программа «Прямо сейчас» заканчивается. Дальше – новости. А мы с вами увидимся на следующей неделе. Всем пока.

