«Прямо сейчас» с Артуром Соломоновым

Артур Соломонов писатель и драматург

Татьяна Фельгенгауэржурналист

Вообще, при получении такой колоссальной власти, конечно, тебя терзает, что она конечна, потому что ты конечен. Это очень неприятные напоминания. Я думаю, почему фильм «Смерть Сталина», не очень, кстати, интересный, запретили. Его запретили в том числе потому, что там просто показано, что человек, который обладал еще более грандиозной властью, чем Владимир Путин, просто превратился в труп, над которым все глумятся…

Задать вопрос прямо сейчас

Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Всем привет! Здравствуйте! Прямо сейчас на «Эхе», которое вы слушаете и смотрите, программа «Прямо сейчас». Не устаю я повторять эту шутку. Меня зовут Таня Фельгенгауэр. Пожалуйста, подписывайтесь на «Эхо», слушайте и поддерживайте «Эхо». И сегодня вместе со мной здесь обсуждать разные новости, события и случаи жизни будет Артур Соломонов, писатель и драматург. Артур, привет.

А. СОЛОМОНОВ: Привет. Очень рад приглашению. Спасибо.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Спасибо большое, что пришел. Давай мы, наверное, начнем с новостей, связанных – хоть немного, но все-таки – с миром культуры. Немножко для меня было странно, но тем не менее. Помнишь скандалы бесконечные вокруг «Дау»?

А. СОЛОМОНОВ: Конечно.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вот. И вообще у меня полное ощущение, что это было что-то из прошлой жизни. Теперь внезапно МИД Украины выступает против участия фильма Ильи Хржановского «Дау» в Венецианском кинофестивале. Там основной конкурс должен быть. И МИД Украины выступает против, говорит, что все это вызывает глубокую обеспокоенность. Что ты думаешь? Насколько справедливо это по отношению к Хржановскому?

А. СОЛОМОНОВ: Вообще странно, что в основном конкурсе фильм, который давно-давно… Может быть, такое бывает, но я нечасто об этом слышал. Я просто не большой даже не то что поклонник, я не сильно понимаю то, что делал Илья в этом «Дау». То есть задачу понимаю и эстетические какие-то результаты. Просто не мое было. А когда ты что-то не понимаешь или не любишь, то ты не можешь быть экспертом в этом. Поэтому у меня вызывало отстранение то, что происходило на экране. А там, по-моему, все-таки в финансировании задействован Адоньев, да?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да.

А. СОЛОМОНОВ: Но это не кремлевские деньги. А сейчас все уже смешалось. Я где-то видел это обвинение украинского МИДа, что тот, кто финансировал «Дау», тот человек крепко связан с Путиным, финансирует войну. Но это же была историческая ситуация совсем другая. Не знаю, тогда можно советские фильмы тоже начать запрещать. Они тоже были созданы преступным государством. Во многом преступным.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Можно и музей Булгакова закрыть.

А. СОЛОМОНОВ: Можно по-разному, да, относиться к культурным каким-то…

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Просто, смотри, мне-то интересно, что сейчас, в 2026 году, 4,5 года идет полномасштабное вторжение, и почему-то все еще возникают одни и те же споры: можно или нельзя. При том, что Илья Хржановский вообще живет в Германии, имеет немецкое гражданство. Более того, он публично осудил войну России против Украины. И он был художественным руководителем украинского мемориального центра «Бабий Яр».

Но вот этот вопрос финансирования МИД Украины вновь поднимает и говорит, что нет, там Сергей Адоньев находится под санкциями США и Украины и вообще Хржановский руководил раньше проектом, который финансировали связанные с Кремлем олигархи. В общем, я не очень понимаю, раз за разом это возникает почему.

А. СОЛОМОНОВ: Потому что, видимо, принцип коллективной ответственности по отношению к деятелям культуры не поменяется. Когда Гергиев приезжает в Италию, понятно, что человек, который так близок к Путину и поддерживает агрессию, это плохая ситуация, лучше бы этого выступления не было. А люди, множество актеров и режиссеров, и авторов, которые отрицают эту войну и боролись как могли до прихода СВО в нашу жизнь и войны, они должны быть приняты, мне кажется, на международных форумах. Вот поэтому.

А в случае Хржановского сложная ситуация, я так понимаю. Он финансировался олигархом, который сейчас связан с войной и с Путиным, но в той исторической ситуации, когда не было войны и не было ситуации, связанной с СВО. Или что ты имеешь в виду? Каждый раз индивидуально по отношению к каждому человеку.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да я просто думаю, где здесь, условно, границы вот этого деятельного раскаяния и сроки давности, на самом деле. Есть они, нету их? Потому что вот пример с Гергиевым отличный. Так же, как пример с Анной Нетребко.

А. СОЛОМОНОВ: Ну да.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но в ситуации, когда есть режиссер, не являющийся российским гражданином, осудивший войну, или Звягинцев, например, я не очень понимаю, где эти сроки давности и есть ли какой-то критерий.

А. СОЛОМОНОВ: Нет, вообще проблема коллективной ответственности, коллективной вины может быть на другие поколения перекинута. Потому что в стране, где мы сейчас находимся, чувство вины испытывали потомки – я имею в виду немцев – в большей степени, чем те, кто это сделал. То есть как будто это чувство вины и чувство ответственности должно распространяться вообще на грандиозные какие-то сроки. То есть и по отношению к нации целой, и по отношению к прошлому, к будущему, и ко всему. Это очень такой серьезный вопрос.

Как про деятелей культуры. Он просто так заостряет его, говорит: «А вот этот человек, он виноват в чем? В том, что когда-то его финансировал тот, кто сейчас связан с Путиным?» Как это расценивать? На каких весах это все взвешиваться должно?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну и главное, мне интересно, а кто это будет? То есть условное жюри Венецианского фестиваля, у них одни весы, а у Министерства иностранных дел Украины другие весы. И каждый имеет право вполне. Тут как будто бы такая нерешаемая абсолютно задача, которая тем не менее, как мне кажется, формирует довольно такое общее нервное и тревожное состояние, знаешь, вот этой легкой вибрации постоянной.

А. СОЛОМОНОВ: Она формирует, и она его следствие. Это все в одном. То, что мы видим, это не то, что сформировано чувством вины или ответственности, это сформировано общим неврозом, который изначально из-за войны происходит.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Безусловно.

А. СОЛОМОНОВ: Травмы. А там уже все последствия, которые мы имеем, все эти дискуссии. Я уже не знаю, как заходить в Фейсбук – все всех проклинают, бесконечный суд.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но это же, наверное, от бессилия.

А. СОЛОМОНОВ: Ну да. Но мне, например, непонятно, почему обязательно надо писать Путин или РФ с маленькой буквы. Я понимаю, почему, смысл. Но вот эти все нападения наших друг на друга или попытка врага написать с маленькой буквы – это все не говорит о том, что мы в какой-то победоносной позиции находимся, а прямо наоборот. Ну, неважно.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Смотри, тогда давай как раз про то, что все друг друга проклинают, обвиняют. Вот Льва Шлосберга приговорили к 11 годам и одному месяцу заключения, в общем, за слова и за обложку одного из британских СМИ. При этом Лев Шлосберг последовательно выступает за мир. У него свой взгляд на то, что такое мир и что такое немедленное прекращение огня на любых условиях, и вот остановитесь там, где остановитесь. Помнишь если текст про партию чужой крови, что жертва в тот момент, когда начинает сопротивляться, теряет статус жертвы. В общем, это был жуткий скандал. Теперь Шлосберга за, по сути, антивоенную позицию отправляют в тюрьму на просто чудовищный срок.

Мне кажется, что в этой ситуации припоминать ему партию чужой крови и прочее-прочее крайне неуместно. Но у меня ощущение, что я в меньшинстве с такой позицией. Как ты думаешь, насколько вообще сейчас вот эта ситуация со сроком в 11 лет должна, не должна менять отношение к Льву Шлосбергу?

А. СОЛОМОНОВ: Мне кажется, это кардинальная перемена вообще в его жизни и в нашем отношении к нему. Я читал это и даже что-то крепился, крепился, а потом тоже написал какой-то пост про него, про то, что партия чужой крови. Он же очень сильно обрушился и чуть ли не обвинял в разжигании войны оппозицию, находящуюся сейчас в изгнании. В эмиграции. Был такой момент. Но это теоретический какой-то спор между нами.

Но сейчас совсем другая судьба, совсем другой вызов, совсем другая жизнь. И мне кажется, что надо смотреть за какими-то большими все-таки сюжетами, что сейчас происходит, что сделал Лев Шлосберг, какое он произвел воздействие все равно единственно возможное сейчас на российское общество, а не то, что он когда-то допустил, на наш взгляд, на мой взгляд, на взгляд моих знакомых, подавляющего большинства, какие-то очень неприятные и, наверное, ошибочные слова.

Но это же не факт смотреть только на это и забыть основной сюжет его жизни сейчас. Сейчас основной сюжет, основная его… надеюсь, что это не точка, но это точно апофеоз какой-то ситуации – он находится в тюрьме за свои убеждения. Российское государство посчитало его взгляды крайне опасными. Давайте мы это примем за точку отсчета, а не то, что нам когда-то не понравилось, обидело, мне не понравилось. Но меня не обидело, мне не понравилось. Но это я забыл тут же, как только я понял, что происходит со Шлосбергом. И он делает очень важное дело, исторически важное. Он входит в историю сейчас. В общем, я бы не стал. Я и не стал. И никому не советую сейчас из российских граждан.

То, что говорят украинцы, я вообще не комментирую. Я понимаю, что то, что он сказал, еще больше ранит украинцев. Намного больше, чем меня. В нашей среде, которая вообще могла бы, в общем… В общем, мы могли бы так много не устраивать судилищ друг над другом. Это, мне кажется, какая-то глупая тенденция последнего времени. Она ни к чему.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А у тебя есть объяснение, почему все так держатся за вот эту, по сути, глупость «вот прям до последнего буду спорить»?

А. СОЛОМОНОВ: Это всем свойственно, по крайней мере жителям России, может быть, не только России, постсоветского пространства. Если ты не прав, если ты не доказал, что ты прав… Ну вот действительно, пацаны не извиняются. Что-то вот из этого раздела. Что если ты оказался в какой-то дискуссии, дал слабину или там пришлось тебе извиняться, или пришлось вдруг сказать, что ты был неправ. Ты часто видела такое?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: У Путина регулярно. Sorry. Не, ну правда. Вот ты опиши мне человека, который никогда не признает своих ошибок, не готов извиняться, не готов откатить назад, не готов пойти под давлением аргументированным на принятие каких-то решений, которые дезавуируют его прежние решения. Ну, это Путин.

А. СОЛОМОНОВ: Вот в спорах ФБ то же самое. Никто не может откатить назад. Никто не может признать себя неправым.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но это же не настоящее. Оно же не настоящее.

А. СОЛОМОНОВ: А Путин настоящий?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Путин настоящий. Путин реально убивает людей. Путин реально рушит жизни. Я поэтому как раз не очень понимаю, зачем вот в этом ненастоящем плодить столько злобы и ненависти, если есть настоящее зло.

А. СОЛОМОНОВ: Я тут с тобой могу только согласиться. Я не вижу смысла в этом. У нас есть другой враг. Наш враг в другом месте. Не мы друг другу враги. Мы по-разному видим победу Украины, по-разному видим поражение России, по-разному относимся к войне. То есть, наверное, к войне мы относимся не по-разному. Но способы выхода, способы решения. У всех такой миллион мнений. Но если человек против войны, считает эту агрессию преступной, мне кажется, дальше, может быть, не стоит так зарываться в частности его мнения, чтобы потом в итоге раздувать какой-то конфликт, скандал, отмены вот эти, типа, не подам руки, бесконечные вот эти…

В смысле, ты говоришь, нереально? Но это влияет на реальность, то, что в Фейсбуке происходит в других соцсетях.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Не, ну на чью реальность это влияет? Вот на твою реальность это влияет?

А. СОЛОМОНОВ: На психологическую, конечно. А как? Влияет. Я вижу ситуацию через эту бесконечную распрю. Ну как, это же существует. Кто-то на кого-то там начинает нападать, и это существенно становится срачем, и срач этот становится значимым, все более и более значимым. Потом, правда, обо всем забывают, вообще обо всем, и кто на кого напал, и почему. Но возникает новый срач, новое напряжение. Это, на самом деле, вообще бессмысленно. Но все равно возникает.

Ну и в жизни же так, не только в виртуальной жизни. Тоже разлад существует, и все друг к другу с подозрением относятся, взгляды друг друга критикуют и так далее. Я же имею в виду не только Фейсбук. Я имею в виду, что есть какая-то точка отсчета, с которой мы должны вместе согласиться, что мы вот в этой точке согласны. Это самое главное. Все остальное – это, что называется, спор между родственниками.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Понимаешь, вот здесь что может быть общей точкой согласия? Что мы все в жопе. Всё, согласны? Согласны. Дальше начинается просто бесконечный спор: как мы в ней оказались, почему, кто виноват, как из нее выбираться, какой ценой.

А. СОЛОМОНОВ: Нет, я имею в виду, что если мы согласны по поводу, что Россия начала преступную войну и Путин и его окружение, и большинство людей, которые начали эту войну, преступники (мне кажется, что это точка согласия), дальше будет миллион разных интерпретаций, как я уже говорил, как дальше. Вот это точка согласия. Но я вижу, что она не работает уже как точка согласия. Уже очень много фракций. А главное, очень много разных идей, которые никакого отношения, никакого влияния в конечном итоге на реальность не имеют. Но мы все истощаемся. Это, может, тоже моя проблема. Может, меньше надо заходить в соцсети, меньше разговаривать. Мы все истощаемся эмоционально в этих битвах, которые вообще никакого значения не имеют. И вот мы сейчас даже про них, видишь, в эфире говорим с моей подачи.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да. А я хочу нас вернуть на землю, потому что есть виртуальная реальность и есть реальность. Вот люди живут, люди выживают или люди погибают. И сейчас мы видим, как меняется жизнь россиян. И меняется она совершенно определенным образом. То есть, с одной стороны, власть делает все для того, чтобы как можно больше людей отправилось на фронт воевать там за деньги или по принуждению, или обманам, или еще как. При этом есть топливный кризис, очереди за бензином, бесконечные эти пылающие склады. Это невозможно игнорировать. Но это же реальность, которая уже постучалась тебе в дверь. Ты не можешь сделать вид, что этого не происходит. Дальше вопрос какой должен стоять? Как так вышло? Кто в этом виноват? Что мне делать? Как ты считаешь?

А. СОЛОМОНОВ: У кого вопрос должен стоять? Там в России?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: У человека, да, в чью дверь это постучалось. Не знаю, насколько у тебя остались какие-то связи с Россией. У меня часть семьи до сих пор живет в России.

А. СОЛОМОНОВ: Ну, конечно. Но у меня до сих пор это воспоминание о том, как я уезжал. У меня была премьера как раз в Москве пьесы, в которой ты часто принимаешь участие, «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича». И я, уезжая с одним своим пожилым родственником, которому было на тот момент 92 года, очень грубо поговорил, потому что он, под воздействием телевизора, не поддерживал, но принимал эту ситуацию. Это был наш последний, как выяснилось. До сих пор это одно из самых тяжелых воспоминаний. Хотя потом такое уже навалилось. Но это все равно как начало всех разрушений, связей, родственных связей, человеческих связей.

Это для меня вот был пункт начала, когда я сказал что-то злое, в ответ получил какую-то растерянность и тоже, в общем, неприятие, с чемоданом вышел и больше никогда этого человека не увидел, одного из самых близких для меня. Потом он там два года еще прожил, он был очень старый, и начал понимать, что я, наверное, прав. Мы говорили по телефону, но мы больше никогда не увиделись лично. И это плохое для меня вспоминание, одно из самых тяжелых. А дальше, уже понятно, это накрыло настоящими трагедиями. Не такими, вот как я описываю.

Не знаю. Мне кажется, что то, что происходит сейчас за окном, спорит с телевизионной картинкой. Но не у всех же россиян. Я, например, звоню моим знакомым, которые тоже пожилые очень. Они даже про приговор Шлосбергу-то не знают.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А откуда они о нем узнают?

А. СОЛОМОНОВ: А если упала ракета не рядом с ними, они тоже про это не знают. То есть огромное количество людей что-то слышало, что где-то что-то упало, где-то там бензиновый кризис. Но вот, видимо, та база Путина, эти вот пожилые люди старше 60-ти, они, в общем, я понимаю, что и бензиновый кризис их тоже не сильно касается, новостей они не смотрят таких почти, в Телеграм не заходят. Поэтому часть просто проходит мимо истории сегодняшней страны. Они просто живут своей жизнью.

И даже если бы я кому-то там не сообщал, они были бы не в курсе, что там взорвалось, здесь взорвалось, там уничтожены, там погибли люди. Просто не в курсе. Им же не сообщает официальное телевидение. Поэтому основная часть, может быть, половина страны, наверное, та, которая не сидит во вражеских сайтах, она просто не сильно в курсе о происходящем. Потому что огромная страна. Ударило где-то в каком-то месте два или три раза, а вся остальная страна спокойно живет. Мы знаем, что это ударило, а они-то не знают, что это ударило. Как мне сказал один человек: «Когда вот к нам прямо придут, прямо вот здесь взорвется, тогда мы, видимо, и поймем, что это война». Ну, с иронией.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Как будто бы да. Будет немного поздно. Мне кажется, что сейчас идеальный момент нашего эфира, чтобы напомнить про быстрый VPN. Правда это важно. Пожалуйста, устанавливайте, сохраняйте доступ к нужным сайтам. Устанавливайте своим родственникам и пожилым в первую очередь и тем, кто не знает, что такое VPN, потому что это действительно важно. Иначе не узнаете, что происходит.

А. СОЛОМОНОВ: Нет, это еще важно в том смысле – я своих родственников пожилых тоже имею в виду, – что очень часто информация приходит о том, что выдвигается какой-то налет, от запрещенных телеграм-каналов. Нужен VPN просто для того, чтобы не просто знать, что думают иноагенты или какие новости вообще, а просто о том, чтобы знать, что близится какая-то атака. Есть такие телеграм-каналы, в которых об этом говорится заранее. Ни одно российское новостное СМИ вам заранее об этом не расскажет никогда.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Слушай, по поводу того, что видят, чего не видят и что пытается донести власть до людей. Мы довольно часто говорим про индоктринацию, про детские сады и школы. Но в целом вот это вот какое-то зомбирование. Я не знаю, согласишься ли ты с эффективностью этого метода, будучи писателем. Ты же наверняка знаешь, насколько слова важны.

И тут очередная методичка по поводу того, как надо семейные ценности в кино показывать. Это уморительно смешно. Но, на самом деле, мне кажется, что смеемся мы зря, потому что вообще, по сути, это довольно страшно. «Семья должна быть оплотом стабильности в условиях внешней турбулентности». У нас кругом враги, и только семья – это твой островок безопасности. «В кино не надо представлять семью только как ограничение свободы, препятствие личностному развитию». Что? «Не надо противопоставлять любовь к семье и любовь к отечеству». Нету разницы между любовью к семье и любовью к отечеству. В общем, это какая-то очень странная история.

А. СОЛОМОНОВ: А это методичка для режиссеров? Или для кого?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Кинопроизводители получили проект рекомендаций. То есть тебе принесли сценарий, и ты смотришь, что там про детей, про семью, про уровень жизни, про внешних врагов.

А. СОЛОМОНОВ: Я помню, что Путин развелся, когда был год семьи.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да, отметил так отметил.

А. СОЛОМОНОВ: Да, отметил так отметил. А потом был год театра, и я уже по этой аналогии думал, что будет какая-то фигня. Очень много плохих событий случилось в год театра объявленный. И вот Серебренникова, во-первых, арестовали в этот год, в год театра. И очень много было там наездов на театральных. В общем, много важных для театральных людей событий очень печальных случилось в год театра.

К чему я это вспомнил? Потому что вот эти все разнарядки, эти все истории… Не знаю. А ты думаешь, что надолго, это может очень долго приниматься как какая-то… Невозможно же следовать таким. Им невозможно следовать. Просто можно принять во внимание, посмеяться. Но если ты практик и не хочешь создать кино, которое просто понравится министру культуры и все, ты не можешь следовать таким. Ты будешь вот так вот вилять, все равно сделаешь высказывание неточным, не таким, каким ты хотел. Но ты не сможешь его выполнить. Ты прочитала, что это. Как?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Как-то ты его выполнишь. Я все время мысленно возвращаюсь как раз к твоей пьесе «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича». То есть к тебе пришли из Министерства культуры и сказали: «Друг любезный, ты же хочешь ставиться, ты же хочешь театр. Тогда ставь вот это».

А. СОЛОМОНОВ: Ты помнишь, до какого абсурда дошло, что он стал ставить?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да.

А. СОЛОМОНОВ: Примерно, наверное, так и будет. Но тогда это очень печально. Если это будет не только в моей пьесе и в пяти-шести каких-то производствах, а вообще тотально по стране, это будет просто сюр, настоящий такой, тотальный, покрывающий всю территорию России.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Слушай, это же уже происходит. Во всяком случае, вот мы видим, во что превратилось телевидение. А телевидение – это мощнейший инструмент. Там помимо новостей и политических ток-шоу, если развлекательное, то, значит, оно должно быть все равно с пропагандистским подтекстом. В «Поле чудес» нам про войну рассказывают, в «Давай поженимся!» – про ветеранов так называемой СВО. Программу «Беременна в 16» переименовывают в «Мама в 16» – и уже оказывается это хорошо, молодцы, давайте.

А. СОЛОМОНОВ: По логике, да. По логике, значит, тогда будет там все зачищено до полного такого кровавого сюра или кровавого цирка. Это было бы очень нелепо и очень смешно, если бы это не приносило в итоге такие разрушения и смерти. А так, пожалуйста, развлекайтесь, делайте семью, что-то там. Я даже не запоминаю такие вещи, не могу их запомнить. Просто же это как руководство к действию оскорбительно для людей, которые хоть как-то себя уважают. А начать это обходить – это тоже оскорбительно, потому что ты начинаешь вот это обходить. Ну вот как бы ты это принимаешь всерьез, вот то, что ты сейчас зачитала, и начинаешь думать, как мне вот с этим вот влево, вправо, косо. В общем, наверное, усилится культурная эмиграция еще больше.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Культурная эмиграция, мне кажется, крайне затруднительна, потому что вот этот классический вопрос «кому мы там нужны?», он, мне кажется, звучит очень остро. Потому что не все Кирилл Серебренников.

А. СОЛОМОНОВ: Да-да-да. Далеко не все. Я бы сказал, что он один. Еще Звягинцев, еще несколько фигур. Дима Черняков. Ну вот есть люди, которые перешли эту границу, и не только внутри русской эмигрантской тусовки или большинства, что-то делают. Их очень мало, людей, которые пересекли национальную границу. Даже находясь за границей, они все равно находятся внутри очень значимого, интересного, но очень ограниченного количества публики. Да, это проблема, действительно.

С другой стороны, раньше нельзя было представить залы вот такие на тысячи человек. Я имею в виду не концертные залы, а театральные даже. Я вижу, там в Израиле огромные залы заполняются, иногда в Берлине, в других городах. Очень много людей приходит. Это сильно другая ситуация, чем была раньше, потому что эмигрировало очень большое количество платежеспособной, качественной публики. А публика формирует, как Пушкин говорил, драматические таланты. Все равно от публики очень много зависит. Поэтому то, что такая волна приехала, это очень важно. Очень много народу. Очень много зрителей. А это самое главное. Мы можем все что угодно друг другу рассказывать на наших вечеринках и так далее или в эфирах, все равно, если в зал не приходят люди, тогда это теряет смысл.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ты как драматург видишь, что люди приходят в зал для чего? Они чего от тебя хотят?

А. СОЛОМОНОВ: Часто почувствовать себя вместе на единой какой-то идеологической платформе и одновременно посмеяться над тем, что страшно, что страшно было там и продолжает страшно сейчас. Конкретно в моем случае. Я думаю, что это объединяет и приводит в залы – возможность с помощью смеха отстраниться и победить даже хотя бы на эти два часа такие фигуры, как Сталин, Путин и другие какие-то страшные. Мне кажется, за этим приходят. Их много. Их в разных городах много.

Но, конечно, то, что ты говоришь, серьезная проблема для тех, кто задумывается о переезде. Потому что одно дело – у тебя потенциально 140 миллионов публики и, соответственно, зарплата другая, гонорары, всё. Когда у тебя 140 миллионов публики, еще отношение в России к театру надо иметь в виду, это совсем другое, чем в большинстве стран мира. В общем, гораздо серьезнее отношение публики к театру, чем, скажем, в других странах. В Германии и в Польше – да. А в других странах, например, в Израиле, нет такой заинтересованности, ощущения требования к театру, что театр должен что-то сказать, он должен тебя направить, какое-то гражданское высказывание должно быть. Не обязательно развлекательное.

Серьезное отношение к театру очень в России. Тоже оттуда уехать сложно не только потому, что много платят актерам, действительно много платят, а потому что ты теряешь вот такую публику, которую ты в других странах не найдешь.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А с другой стороны, кто будет твоим начальником все-таки? Минкульт бдит.

А. СОЛОМОНОВ: И вот это, вот то, что сейчас зачитала, конечно. Много же уехало: Максим Суханов, Анатолий Белый, Чулпан Хаматова. У них нет проблем с публикой и с залами.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но это единицы.

А. СОЛОМОНОВ: Единицы, конечно. И звезд в принципе вообще единицы, как везде. Но вот в Израиле, я могу сказать, вот то, что делает Белый, то, что ты играешь пьесу, там тысячные залы. Тысячи на Сталина приходят. И на другие его проекты. Ситуация непростая, но она интересная, она чреватая тем, что можно перейти какие-то границы, сделать какие-то новые вещи, какие-то новые проекты, новые дела, которые ты в России никогда… Не только потому, что там несвободная ситуация, а потому, что это настолько новая для тебя ситуация, что ты, может быть, сделаешь то, что ты никогда в России даже не решался бы и не задумывался о таких делах.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А ты следишь за тем, что происходит с театрами в России или в Москве? Потому что тоже там пошел какой-то передел собственности.

А. СОЛОМОНОВ: За последними я следил. Заславский перестал быть ректором. Все говорили: «Посмотри на “Царьграде” его интервью». Я посмотрел. Но это тяжелое впечатление производит. Вот там камера, он сидит вот так, не смотрит никогда в камеру, смотрит на своего собеседника, оправдывается бесконечно, рассказывает о том, какой он зетнее зетников, ватнее ватников, самый любимый друг Владимира Владимировича. В общем, все что нужно он говорит.

А он театровед, он талантливый автор, он все понимает про театр очень хорошо. Но вдруг он выступает… То, что он там лжепатриот и все это, страшно, что он перешел в эту сторону, но его решение. Вдруг ректор ГИТИСа, разбирающийся в театре человек говорит, что в немецком театре надо показать попу, потом показать писю и только так. Можно у вас в эфире такие слова?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Я до этого сказала слово «жопа». Нормально.

А. СОЛОМОНОВ: Вот, да. А я, видишь, мягче, потому что я цитирую ректора ГИТИСа.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А я – Шевчука.

А. СОЛОМОНОВ: Окей. И тогда, типа, успех. А желательно показать мужскую пипу, потому что кого интересует женская? В одной фразе просто все сказал. Понятно, что он имел в виду. И про страшный гомосексуализм в Европе, и про падение театра – это все неправда. И он это прекрасно знает. Потому что все остальное, касаемое высоких материй, про государство, про отечество, это все неуловимые вещи. А здесь мы все, люди, которые понимают в театре, прекрасно знаем, что он просто тупо врет. Это неправда про немецкий театр.

Но нет такого здесь. Это очень серьезная ситуация театральная. Очень много людей, даже российских режиссеров, хотя в России очень сильный театр, без вопросов, никто не унижает его и не принижает. Просто я не понимаю, зачем, чтобы похвалить российский театр, нужно обязательно унизить немецкий, французский.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А у тебя эмоционально какое осталось впечатление от вот этого выступления Заславского?

А. СОЛОМОНОВ: Мне странно, что такое унижение человеческое идет. Он извивается. Он пришел на это интервью, как на допрос, к какой-то патриотически настроенной женщине, которая говорит ему: «А вот почему вы не понимали в 2014 году? Вы не знали, что в 2014 году что-то происходит?» – «Вы знаете, извините, вот в 2014-м не понял, но в 2022-м такое ощущение, такой полет».

Это все унизительно. Я не знаю, какие нужны дивиденды, чтобы вот это все выносить-то. Не знаю, миллиарды у него? Что взамен? Ну что взамен? Место ректора? Это правда такое волшебное место? Или какие там деньги? Там нашли у него виллу в Черногории? Но это не то, за что можно настолько унижаться-то. Мне вот это странно было. Я же его лично знаю, Гришу. Все друг друга в театральной среде знают.

Не знаю, насколько нужно хотеть славы, денег, карьеры, насколько чего-то бояться, чтобы в итоге прийти, видимо, на закате карьеры именно, именно карьеры (я думаю, что театральным критиком он останется), но вот карьеры вот такой чиновничьей, чтобы прийти и исповедоваться перед непонятным совершенно человеком, зачем-то рассказывать о своих там проблемах.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Смотри, у нас есть одна история, например, с Заславским, а есть другая история, когда Марину Брусникину назначают худруком Российского академического молодежного театра, а великий Бородин там тоже остается, но просто в чуть другой позиции. Но это как будто бы скорее хорошо, потому что РАМТ сохраняет свою школу и свою традицию. У тебя есть объяснение, почему РАМТ, Бородин и Брусникина могут свою территорию отстоять, а Заславский идет унижаться? Это какие-то личные качества?

А. СОЛОМОНОВ: Это работа со студентами. Там же другое совсем. Ты сравниваешь театр и театральный вуз.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Окей, хорошо, давай. Школа-студия МХАТ, если помнишь скандал.

А. СОЛОМОНОВ: Сейчас там ректор. Там назначали, переназначали. Я уже запутался в их назначениях.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Собственно, и требовали, чтобы пришлого человека не назначали.

А. СОЛОМОНОВ: А, там Богомолова не назначили.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Богомолов нам не нужен, потому что Школу-студию МХАТ должен возглавлять выпускник Школы-студии МХАТ.

А. СОЛОМОНОВ: Да, да, да.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть где-то получается отстоять, и где-то люди вообще отстаивают, то есть они принимают решение, что они не будут унижаться и они не будут молчать.

А. СОЛОМОНОВ: Вот там нейтральная позиция. Все-таки позиция ярко выраженная, идущая вразрез с государственной… Я даже не буду произносить названия. Там несколько театров, но я их даже не буду произносить в эфире, потому что нафиг надо.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Не надо.

А. СОЛОМОНОВ: Они есть. А есть нейтральные. Я понимаю, что РАМТ был нейтральным и остался, и сохраняет себя. А театр Льва Додина, который сначала написал письмо Путину такое жесткое, горькое, он же не раскаялся, но и не продолжил. И вот не продолжил, скажем, бунт, не уехал, продолжает работать. Вот такие театры и такие фигуры, которые перестали говорить громко и открыто, но все-таки не пустили, насколько я понимаю, так тотально в себя идеологию новую, Z-идеологию. Непонятно, что это такое, но не пустили в себя. А вот, как ни странно, люди, которые пытаются, вот как Григорий Анатольевич Заславский, выслужиться и пойти стать самым главным в этом процессе, они почему-то вот падают жертвой. Часто так бывает.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну да, наверное, здесь можно вспомнить и полнейшие провалы Захара Прилепина с МХАТом. И как-то у Машкова вроде тоже все не совсем складывается, хотя вот Путин принимает. Может быть, им важна вот эта близость к телу.

А. СОЛОМОНОВ: Вопрос же не в этом все-таки. Не очень занимается театром. Путин принимает…

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Послушай, так это вот к вопросу о дивидендах. Может быть, тебе уже не нужен театр. Может быть, ты себя видишь каким-то совершенно другим уже человеком, который занимается чем-то гораздо больше, глобальнее, чем театр. Вот уже тебя президент слушает.

А. СОЛОМОНОВ: Не знаю, с Машковым что-то такое. Это какая-то отдельная фигура. У него там такие изменения в сознании давно уже. Когда он начинал говорить про «Единую Россию», я смотрю, он плачет вдруг. То есть уже тогда актерские такие были дела. Как-то он слился с образом того, кто рыдает при упоминании начальства.

А вот Миронов. Это было искренно или неискренно после Донбасса, после посещения Мариуполя? В этих случаях искренность и неискренность уже не важна. Важно, что человек делает. Он делает, в общем-то, не очень хорошие вещи, мягко говоря. А искренен он был, заставили его, какая-то доля игры…

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это не важно.

А. СОЛОМОНОВ: Это не важно уже. Уже нет. Теперь уже нет.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да, важный момент. То есть вот сейчас, по состоянию на 2026 год, это уже не важно. А, условно, когда Чулпан Хаматова записывала ролик в поддержку Путина и всех разорвало на кусочки, тогда был другой контекст, не было войны вот такой вот, какая есть сейчас, и тогда, типа, это было норм, можно было обсудить, заставили или не заставили.

А. СОЛОМОНОВ: Нет, норм никогда это не было. Для меня норм это не было. Ну как, ты поддерживаешь Путина в его делах, но при этом спасая… Я понимаю, что у Чулпан там был какой-то тяжелый выбор. Все это я понимаю. Но поддерживать Путина вообще в любом варианте… Я с первого дня понял, что к чему, хотя был вообще студент. Но заблуждаться можно было не знаю какое время. Но когда у тебя тяжелый выбор, дети там и абстрактные дети в другом месте, а здесь конкретные. Все понимаю. Это все тяжело.

Но можно было, мне кажется, каким-то образом и сохранить этот дом, и избежать прямой поддержки того, кто сейчас просто ликвидирует, уничтожает и будущее твоей страны, и чужой страны, и детей. И это было понятно. Я не знаю, как это можно было не понимать. Ну, прям серьезно, не очень понимаю.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Дорогие зрители, слушатели, не забывайте, пожалуйста, про лайки, подписки, поддержку «Эха». Есть разные способы это сделать. А мы продолжаем с Артуром Соломоновым. И хочу у тебя опять как у драматурга спросить: как тебе мизансцена наряженного Путина в пилотке? Потому что у него европейская часть, и не только, кстати, европейская, полыхает, а он едет на Дальний Восток, рядится в форму военно-морскую и прям весь такой маладес.

А. СОЛОМОНОВ: Слушай, его же все время наряжают во что-то разное. Он недавно был тоже в какой-то, там была декорация какая-то, морской флот. Все, что делается сейчас с российской властью – это абсолютно дурной такой театр, очень плохо сделанный, но чрезвычайно влиятельный. Я не знаю даже. Если посмотреть, например, речи Путина в начале правления, то за эти речи он бы сейчас сел по своим законам нововведенным. То есть когда он играл? Это человеческое развитие такое или это просто под конъюнктуру каждый раз?

Я тогда ему тоже не особо верил, но все-таки в 2001-2000 году, в первые годы, скажем, он много говорил про демократию, про либерализм, про то, что не надо патриотизмом прикрывать какие-то недостатки. В общем, он говорил примерно очень много таких вещей, за которые сейчас можно быть осужденным. Это был Путин. Он играл тогда? Тогда он не играл? Бесконечно можно в этом разбираться. Он бесконечно что-то произносит, как и Трамп (но Трамп еще смешнее), и в этом речевом бесконечном потоке… Я перестал вообще его слушать.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Я просто вновь вернусь к твоей пьесе «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича». Там на моменте, где президент слышит монолог Сталина про то, что закончилось чудо, понимает, что смерть пришла, президент закашливается, и с этого начинаются все проблемы. Осознание собственной смертности и конечности оказывается невыносимым. Мне кажется, что с каждым годом этот эпизод из пьесы звучит все громче и громче в моих ушах, особенно когда я смотрю на Владимира Путина. И вот помнишь, недавно был эпизод, когда они там с Си Цзиньпином обсуждали про жизнь до 150 лет. И я вот буквально слышу этот грандиозный кашель за сценой.

А. СОЛОМОНОВ: Я думаю, что да, это основное, что сейчас и давно тревожит Владимира Владимировича. Вообще, при получении такой колоссальной власти, конечно, тебя терзает, что она конечна, потому что ты конечен. Это очень неприятные напоминания. Я думаю, почему фильм «Смерть Сталина», не очень, кстати, интересный, запретили. Его запретили в том числе потому, что там просто показано, что человек, который обладал еще более грандиозной властью, чем Владимир Путин, просто превратился в труп, над которым все глумятся.

И это ощущение того, что кем бы ты ни был, каких бы высот ни достиг, все равно итог у тебя, что, как в пьесе, зубы будут вынимать и будут с тобой делать, как с предметом, что угодно, это, конечно, невыносимо для правителей такого в их сознании уровня, что они уже практически чуть ли не фараоны. А что делать? Гробницы строить? Все равно это гробница. И вот это ощущение необходимости бессмертия, при том, что ты его все равно не достигнешь, мне кажется, это одно из того, что до сих пор этого человека еще как-то волнует. Что его другое волнует, мне непонятно.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но, кстати, вот эта мысль о том, что он очень хочет жить и он не может себе представить собственную смерть, эта мысль единственная успокаивает меня, когда я думаю о том, возможно ли применение ядерного оружия.

А. СОЛОМОНОВ: Я читал, что какие-то бункеры построены на 20-50 лет, что он так или иначе там под землей проживет.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но что это будет за жизнь? Это и есть бессмертие.

А. СОЛОМОНОВ: Зато всех победил, я не знаю. Паршивенькая.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Паршивенькая, но какая есть.

А. СОЛОМОНОВ: Да, да, да. Ну вот, не знаю, не знаю. Много гадаем мы про него. Он, конечно, давно уже должен уйти вообще с арены, из наших мыслей. Обидно. Все-таки не такой человек, чтобы так много про него говорить. Но так случилось исторически. Ему удалось победить всех, на самом деле, на данный момент, всех врагов, нас с тобой. Получилось же у него. Поэтому мы про него рассуждаем сейчас.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: В общем, да. Человек, который воспользовался своей властью так, что миллионы людей лишились жизней, домов, будущего, надежды. Тут просто вопрос в том, что есть кто-то, кроме него, или больше никого нет. Ну, условно. Вот Лев Шлосберг считает, что есть помимо Владимира Путина жизнь и за нее надо бороться. Ну вот Льва Шлосберга отправляют на 11 лет.

А. СОЛОМОНОВ: Крамола.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да, Крамола. Алексей Навальный считал, что должна быть жизнь вне представлений Владимира Путина. Алексея Навального убили. И при этом не хочется все это сводить к тому, что мученическая смерть и героические потери. Но есть же огромное количество людей, которые на это не соглашаются. Просто разного масштаба.

А. СОЛОМОНОВ: Не соглашаются.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Быть куклами.

А. СОЛОМОНОВ: Статистами в театре.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да, этими куклами путинскими.

А. СОЛОМОНОВ: Видишь, многие, кто не соглашаются, они либо не в России, либо в тюрьме. Ты знаешь все лучше меня, что с теми, кто не соглашается. Так вот как-то удалось ему это построить. Поэтому, конечно, когда какое-то там презрение к Путину, я понимаю, что его можно презирать и так далее, но не отдавать ему должное, что для себя он сделал максимально правильно, как он хотел, нельзя. Для страны, конечно, это катастрофа такая.

Но как ему удалось убедить целую страну в том, что все то, что хорошо для него, все то, что он делает, хорошо для 140 миллионов? Но сейчас уже, я понимаю, это не так. Но в тот момент, когда можно понять, что Путина уже поддерживает далеко не большинство, это уже ситуация, где нет ни социологических служб, ни выборов, ничего нет. Всё. В этот момент, когда это пропало, ему уже это и не нужно.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Какой жанр вот это все? Мы тут тоже недавно обсуждали, что мы оказались внутри и дальше вот мы чуть-чуть все… Кстати, с другом нашим с тобой общим Димой Зицером обсуждали, а какой же это жанр. Не роман, но и не эпос.

А. СОЛОМОНОВ: Это кровавый трагифарс или кровавый цирк. Это такой какой-то фарс, в котором постоянно убивают актеры друг друга и все, кто сидит в зрительном зале. То есть ты можешь смотреть на это, но вдруг внезапно на тебя актер может направить – и все, и тебя нет. Направил на тебя гранатомет как минимум – и раз, эта часть зала уничтожена, эта часть зала уничтожена, балкон раздолбил. И продолжили играть между собой. Зрители отдыхают, типа, нормально, все прошло.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: По нам пока не ударили.

А. СОЛОМОНОВ: Да, пока не ударили. Потом раз, опять какой-то из актеров просыпается и начинает – первый ряд расстрелял. Опять тихо начинают играть между собой. Скорее всего, это такой жанр.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это не жанр, это, по-моему, скорее режиссерское решение какое-то, честно тебе скажу.

А. СОЛОМОНОВ: Вообще, да, решение.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это режиссерское, да, видение.

А. СОЛОМОНОВ: Это не жанр, ты права.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Как думаешь, напишет кто-нибудь про эту книгу? Или надо, чтобы прошло поколение?

А. СОЛОМОНОВ: Сейчас?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да. Или сейчас нельзя писать про это?

А. СОЛОМОНОВ: Черт знает. Я когда пытаюсь прямо про сейчас, что-то нет, не получается.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А почему у тебя не получается?

А. СОЛОМОНОВ: Все равно получается, что не улавливаешь. Настолько быстро и настолько в таких гротескных, каких-то неправдоподобных формах все развивается, что довольно сложно с этим конкурировать. В этом прям большая проблема, мне кажется, современных авторов, которые хотят отразить ситуацию. Столько сюра, крови, абсурда. И все в одном жесте, и все в одном месте, и все в одной минуте. Ты попробуй с этим поконкурировать. Это очень сложно. Поэтому тут вопросы стоят.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Пока про будущее будем писать?

А. СОЛОМОНОВ: Про будущее. Нет, на самом деле, Сталин – это про настоящее. «Натан» тоже про настоящее. Просто прямо про сейчас, условно говоря, в этом месяце я бы не смог. Либо такое у меня настроение. Неважно. Очень сложно уловить сегодняшний день прямо в одном каком-то… Или должен быть роман, не знаю, пятитомник какой-то. Но ты пока его напишешь, все изменится. Жуткая ситуация.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Хорошо. Ждем. Ужасно. Как же про это писать? Подождем. Как-то, может быть, большое видится на расстоянии. Учебник истории пусть сначала Мединский напишет, а Артур Соломонов – потом свой вариант.

А. СОЛОМОНОВ: Вот я хочу. Роман, который «Созвездие лжеца» называется, он еще не до конца сделан. Но я надеюсь, что я его как-то. Он как раз тоже про сегодняшний день, но он начат так давно, что я не знаю, насколько он будет соответствовать. Это вообще никогда не поймешь, когда текст выходит, с публикой он совпадет, с ней не совпадет, с сегодняшним днем совпадет, не совпадет. Ну, пытаюсь. А что делать?

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Действительно. Ждем новых книг, новых пьес от Артура Соломонова.

А. СОЛОМОНОВ: Спасибо.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Тем более, что у «Эха», напомню, есть и издательство, книги. Важно. Тоже заглядывайте в описание – увидите все полезные ссылки.

А. СОЛОМОНОВ: Там мои книги тоже есть.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вот, тем более. Слона-то я не приметил. Спасибо большое говорю Артуру Соломонову. Если не читали, обязательно почитайте. Я с огромным удовольствием цитирую всегда пьесу «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича», знаю ее практически наизусть.

А. СОЛОМОНОВ: Потому что Таня играла блистательно даму из министерства в разных городах и странах.

Т. ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да. И дай бог, еще как-нибудь обязательно сыграю. Спасибо большое всем, кто с «Эхом». Наш эфир продолжается выпуском новостей. И увидимся еще не раз. Спасибо. Пока.

А. СОЛОМОНОВ: Спасибо.