«После фашизма»: «Грязная война» в Аргентине: опыт затяжного преодоления
В Аргентине отдельные репрессии были против сексуальных меньшинств. Потому что такого рода диктатуры, как правило, опираются на традиционные семейные ценности и, соответственно, всех носителей буржуазных либеральных извращений надо было истребить…
Поддержать канал «Живой гвоздь»
Н. СОКОЛОВ: Добрый день! У микрофона историк Никита Соколов. Мы продолжаем серию передач «После фашизма», в которой рассчитываем обсудить со знающими людьми механизмы становления авторитарных и вообще недемократических режимов и пути их преодоления в разных странах и в разных сферах.
Наш разговор можно видеть на YouTube-канале «Живой гвоздь» и в мобильном приложении «Эхо».
Сегодня наш гость Татьяна Евгеньевна Ворожейкина, вам уже знакомая, в частности, по этой программе, политолог, специалист по сравнительным исследованиям России и стран Латинской Америки. Сегодня мы будем говорить о, может быть, самом сложном опыте для осмысления — опыте Аргентины. Как получилось, что страна, которая всю первую треть ХХ века благоденствовала и занимала в Латинской Америке лидирующие позиции в экономическом плане и в политическом, вдруг вступила в полосу длительных пертурбаций, результатом которых стала уже совсем чудовищная даже по латиноамериканским меркам диктатура, возникшая в 1976 году. Татьяна Евгеньевна, как так получилось? Что такое сломалось в аргентинском обществе и в государственном аппарате, что наступила такая череда военных переворотов.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Здравствуйте! Я хочу поблагодарить организаторов этого цикла, и в частности Никиту Павловича, за повторное приглашение. Мне очень нравится то, как развиваются здесь события. Очень, по-моему, интересный цикл. И сегодняшняя моя задача действительно нелегкая — задача попытаться понять Аргентину. Я хочу сразу начать с того, что это благоденствие в Аргентине длилось с последней трети XIX до первой трети XX века, до 1930 года, до мирового экономического кризиса и Великой депрессии и было основано на экспорте высококачественного зерна и мяса в Европу, и затем во все большей мере в Соединенные Штаты Америки.
Благоденствие это было, скажем так, в абсолютных цифрах очевидно. На рубеже веков, в 1910-е годы, Аргентина занимала, по разным подсчетам, 4-5-е место по ВВП на душу населения. Это была редконаселенная страна с очень большим ВВП, который, собственно, экспортом и обеспечивался.
Но я хочу сразу сказать, что распределение этих доходов было сугубо неравномерным. Реально благоденствовали землевладельцы, финансовые круги, круги, связанные с транспортировкой товаров на внешние рынки, и одновременно все в большей мере жители городов, нарождавшийся средний класс городов. Аргентина была в этом смысле наиболее передовой страной. В ней раньше всего были приняты законы о всеобщем голосовании, раньше всех были приняты законы о бесплатном образовании и так далее. То есть уже в начале века Аргентина была такой процветающей страной.
И конечно, процветание затрагивало и трудящихся города, прежде всего портовых структур и мясохладобоен, где очень сильно был представлен эмигрантский элемент. Аргентина — эмигрантская страна. Как раз именно этот период, последняя треть XIX и первая треть ХХ века — это мощный приток эмигрантов из Европы, из Российской Империи…
Н. СОКОЛОВ: Но прежде всего, наверное, из Германии и Испании. Или нет?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Нет, скажем, это была Италия, это были Балканы и Российская Империя. Российская Империя — это прежде всего эмиграция еврейская, которая начинается с погромов 1881 года. Аргентина — 3-я страна по еврейской диаспоре. И затем, после геноцида армян в 1915 году, это армянская эмиграция. Затем это различные балканские общины. Немецкая эмиграция в Аргентине формировалась несколько позднее, такая массовая. Сначала это были те, кто бежал от нацизма, а потом, соответственно, нацисты, которые бежали в Аргентину от возмездия. Это страна эмигрантская, и, по словам великого аргентинского писателя Хорхе Борхеса, аргентинцы всегда считали себя европейцами в изгнании.
И вот как же так у европейцев в изгнании такое случилось? Мировой экономический кризис 1929 года и последовавшая за ним Великая депрессия нанесла удар в солнечное сплетение экспортной системе. Доходы от экспорта упали вертикально. Соответственно, наступает мощнейший социальный, экономический и политический коллапс, который разрешается на путях военной диктатуры. Первый такой военный переворот происходит в 30-е годы. Но, наверное, учитывая, что у нас очень мало времени, история грустно-захватывающая, потому что Аргентина страна, которая весь XX век развивалась от очень хорошего к среднему, от среднего к плохому и от плохого к худшему. К сожалению, это движение продолжается. Это страна, как сказал мне один мой аргентинский друг, которая в значительной мере, так же, как Россия, живет с головой, завернутой назад. Все хорошее у нее в прошлом.
Так вот, наверное, надо начать с середины 40-х годов ХХ века, когда в результате, опять-таки, военного переворота в 1943 году приходит к власти группа офицеров, где выделяется один человек, сначала министр на различных должностях, а с 1946 года президент Аргентины Хуан Доминго Перон, лидер созданной им партии, движения, которое называется Хустисиалистская партия Аргентины, то есть Партия справедливости.
Справедливость и национализм стали важнейшими лозунгами вот этого совершенно нового феномена, который развивается в это время не только в Аргентине, но и в ряде других латиноамериканских стран, который получил название популизм. Поскольку это термин очень такой замыленный, я скажу, что под популизмом в Латинской Америке понимается феномен, когда лидер партии или движения обращается непосредственно к народу, то есть populus (pueblo по-испански), поверх всех существующих институтов.
Вот Перон находился у власти фактически с 1943, а потом в 1946 и в 1951 триумфально избирается президентом на относительно свободных выборах, и до 1955 года, когда его свергают военные, собственно, формируется вот этот национал-популизм аргентинский.
Чем он характеризуется в самом кратком виде? Это была попытка решить тот структурный кризис на путях индустриализации, на путях протекционизма, на путях создания собственной обрабатывающей промышленности, рынка для нее и, соответственно, защиты тех предпринимателей, с одной стороны, которые этим занимаются, а с другой стороны, создание этого внутреннего рынка. То есть мощной социальной перераспределительной политики, направленной прежде всего на трудящихся города. То есть в экономическом отношении это было импортозамещение, в социальном отношении перераспределение в пользу средних слоев и трудящихся города. Именно тогда закладываются стандарты жизни, скажем так, рабочих и средних слоев, стандарты нормального жилья, стандарты пенсионного обеспечения, стандарты, извините меня, питания, когда мясо становится частью нормального ежедневного рациона.
Н. СОКОЛОВ: То есть я правильно понимаю, что Перон опирался вот на эту новую городскую среду и оппозиция ему оказалась сельскохозяйственной?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Оппозиция ему оказалась частью той олигархии, то есть агроэкспортирующий сектор, собственно, за счет которого он и перераспределял в пользу вот этих своих основных слоев. И это сопровождалось таким социальным корпоративизмом. Были созданы новые профсоюзы, партия, которую я уже упоминала, молодежные и женские организации. То есть в этом смысле перонистский режим испытал серьезнейшее влияние режима Муссолини, всех тех корпоративистских изобретений, которые для Муссолини были характерны. Политически это было, конечно, полное доминирование исполнительной власти и харизматического лидера. Формально он был демократическим, но, конечно, этот режим был вертикалистский и авторитарный.
Соответственно, в 1955 году военные свергают этот режим, и с тех пор в течение 30 лет, даже больше, до переворота, который в центре нашей сегодняшней беседы, до 1976 года ни одно избранное гражданское правительство Аргентины не доработало до конца срока. Каждый раз оно прерывалось военным переворотом. Это было связано прежде всего с тем, что военные и поддерживавшая их часть антиперонистского истеблишмента стремилась ни в коей мере не допустить возвращения перонистской партии к власти.
Это происходит сначала в 1962 году, потом устанавливается первая такая попытка такой же репрессивной диктатуры, целью которой было подавить ту мощную социальную мобилизацию, начало которой положил перонистский режим, то есть когда фактически те люди, которые…Что значит индустриализация началась? Так же, как и в Советском Союзе в близкий период, огромные массы населения двинулись в города из деревни, и там они впервые вышли из этого забитого в Аргентине состояния. Худо ли, бедно ли они стали политическими протагонистами, они стали частью вот этого правящего блока.
И соответственно, в попытке не допустить этого сначала военные устанавливают диктатуру в 1966 году, и она длится до 1973 года. И, в общем, с этого времени надо сказать, что перонизм становится важнейшим фактором, структурирующим политическую, экономическую и социальную жизнь в Аргентине и прямо, и от противного.
Н. СОКОЛОВ: А правильно ли я понимаю, что это была очень неоднородная среда — перонисты?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Очень неоднородная. Я попозже об этом подробно скажу. Это была крайне неоднородная среда. Это было движение, партия. Там были и правая часть, и, как я буду говорить дальше, леворадикальная часть. Но пока что это диктатура, которая существует с 1966 по 1973 год, пытается бороться с этой мобилизацией, социальной прежде всего, низов с помощью репрессий.
Эта политика оказывается крайне неудачной, и в марте 1973 года на выборах триумфально приходит к власти кандидат перонистской партии. Сама кандидатура Перона, который жил в это время в Испании (правда, он в 1972 году вернулся, потом снова уехал), была запрещена, под проскрипциями. Приходит к власти Эктор Кампора, очень уважаемый человек в перонистской партии, такой центрист. Он выигрывает президентские выборы, получив практически половину голосов. Его президентство длится 49 дней, после чего в результате сильнейшей внутренней борьбы между различными слоями перонизма он уходит в отставку и уступает место Перону.
Перон уже выигрывает следующие выборы сентября 1973 года. Заметьте, эти выборы через 2 недели после военного переворота в Чили происходят. Сейчас вот 50-летие всего происходит в Латинской Америке. И, соответственно, Перон получает уже 62% голосов.
Но его президентство также длится всего 8 месяцев, потому что 1 июля 1974 года он умирает (ему было уже 78 лет), и президентом становится его вторая жена Мария Эстела Мартинес де Перон, более известная по ее имени Исабель. Она была избрана вместе с Пероном вице-президентом. И вот правление Исабель с июля 1974 по 24 марта 1976, когда вот этот страшный военный переворот происходит — это, конечно, время совершенно нараставшего хаоса. Хаоса экономического, хаоса политического и хаоса военного. Это инфляция.
Соответственно, в чем здесь было дело? Потому что реально и первая диктатура, и вторая — ее объективной задачей было, опять-таки, так же, как и у перонизма, решить основную структурную проблему: за счет кого будет осуществляться выход из вот этого структурного кризиса и за счет кого будет осуществляться взятие барьера индустриализации, превращение Аргентины в развитую страну — за счет сокращения потребления трудящихся и ликвидации многочисленных социальных гарантий, которые при Пероне были получены, или же это будет продолжение вот этого национал-популистского, десароильского, то есть направленного на развитие внутреннего рынка, на внутреннее развитие варианта.
Вот этот кризис в Аргентине сопровождался забастовкой, потому что профсоюзы, созданные Пероном, были очень сильными и влиятельными. Соответственно, высокая инфляция, потому что инфляция — это всегда результат торга, кто, предприниматели или трудящиеся, надавят. А когда все давят по очереди, то, соответственно, эта спираль раскручивается.
Кроме того, ситуация в Аргентине осложнялась деятельностью леворадикальных военно-политических группировок. Их было несколько. Они появились в конце 60-х годов под влиянием победы, с одной стороны, кубинской революции, а с другой стороны, под прямым влиянием боливийской герильи Че Гевары. Потому что напомню, что Че Гевара был аргентинцем по рождению, происхождению и по культуре. Они начинают вооруженную борьбу с диктатурой, эти группировки — с диктатурой той, 1966 года, диктатурой генерала Онгании, — за восстановление демократии.
В общем, действовали и, конечно, наиболее влиятельными были две основные группы, которые следует назвать. Это Революционная армия народа, которая объединила, в общем, к началу 1970 года различные леворадикальные коммунистические, социалистические, прокубинские троцкистские группировки. Очень часто про эту организацию Революционная армия народа (ERP) говорят как про троцкистскую, поскольку она какое-то время была членом — вернее, партия, у которой она была вооруженной рукой, была членом 4-го Интернационала, но, по существу, конечно, троцкизма здесь не было.
Эта организация к 1975 году насчитывала порядка 10 тысяч членов, хотя, конечно собственно вооруженных боевиков там было тысячи 2. Тем не менее, это была мощная и влиятельная организация. Целью она объявляла вооруженное свержение военной диктатуры и установление социалистического государства. Надо сказать, что у этой организации была очень сильная, большая опора в профсоюзах, большая опора в массовом движении и в массовом активизме.
И вторая организация — это организация, которая называлась «Монтонерос». Это леворадикальное крыло перонистской партии. Вот вы спрашивали о разных слоях. Вот как раз «Монтонерос» — это перонистские молодежные университетские организации, которые к началу 70-х годов, тоже к 1970 сформировали вот эту организацию, крыло «Монтонерос».
Монтонерос — это аргентинские пастухи, которые в свое время боролись с испанским владычеством, а потом и с олигархией. Соответственно, их целью было также свержение диктатуры и восстановление перонизма у власти. Их идеология не была социалистической, это были перонизм и католицизм. Это была тоже мощная, гораздо более многочисленная организация. Всего у «Монтонерос» было порядка 25 тысяч членов, из них 15 тысяч вооруженных боевиков.
Что эти организации делали, начиная с конца 1969 года? Это захват банков, захват полицейских участков, атаки (как правило, небезуспешные) на военные казармы. Они старались и объявляли, что гражданских жертв они будут избегать. Но когда идет вооруженная городская (а это городская, конечно, прежде всего была) партизанская война, естественно, таких жертв невозможно было избежать. И после прихода власти Кампора в 1973 году обе группировки объявили о прекращении огня.
Хочу обратить ваше внимание на одну очень интересную особенность этого движения. Все эти молодые люди, то есть от 20 до 30 лет, были абсолютно, на 90% выходцами из обеспеченных семей аргентинского среднего класса. Один аргентинский историк меня долго в один моих из приездов расспрашивал относительно народников. Он говорил: «Знаешь, общего мало, но то, что это были люди, которые пошли защищать народ, их лозунгом тоже была справедливость, по-разному понятая, и люди из обеспеченных семей — вот это роднит».
Но с 1974 года, когда Перон умирает, это перемирие заканчивается и вооруженная борьба возобновляется с новой силой. При этом с другой стороны, справа, действует прежде всего праворадикальное крыло перонизма, которое возглавлял доверенное лицо и министр внутренних дел Исабели Перон, такой Лопес Рега, и такая парамилитарная группировка, которая называлась Triple A («тройное А») — Антикоммунистический альянс Аргентины.
Вот в этой ситуации 24 марта 1976 года приходят к власти военные. Они называют это «процессом национальной реконструкции». Их объявленная цель — это установление военной диктатуры против хаоса и против внутренней войны. Следует признать, что значительной частью (в общем, большинством) средних слоев этот переворот был встречен с облегчением. И вот так формируется вот этот режим, о котором вы говорили. Режим чудовищный. Я совершенно согласна с тем, что…
Н. СОКОЛОВ: Скажите несколько слов все-таки о деятелях этого режима и об институтах.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Да, вот я как раз хочу сказать. Значит, режим этот устанавливается как исключительно военный. Я уже сказала, что они объявили о процессе национальной реконструкции. За 8 лет — фактически за 7, то есть возвращение к гражданскому правлению в Аргентине происходит в конце 1983 года, но за 8 лет сменилось 4 состава военной хунты. В военную хунту, соответственно, входило высшее командование 3-х видов вооруженных сил — сухопутных, военно-морских и военно-воздушных. Вот, соответственно, если мы умножим это число 3-х руководителей военных хунт на 4, то, получается, 12 человек, собственно, возглавляли этот режим на протяжении 8 лет. Это был режим в этом смысле институционализированный, потому что через каждые 2-3 года (потом уже, когда кризис нарастал, через каждый год) их состав сменялся. Тем не менее, это не был персоналистский режим.
И конечно, его главной целью, которую он реализовывал с полной непреклонностью, было уничтожение тех, кого они считали ответственными за ситуацию в стране. То есть прежде всего это репрессии. Репрессии в Аргентине — это, во-первых, бессудные казни, это исчезновения, это пытки, это совершенно чудовищные истязания. Я помню, покойный Арсений Борисович Рогинский, глава «Мемориала», после поездки в Аргентину мне сказал: «Знаешь, у нас в 1937 году пытали в основном чтобы добыть какие-то сведения, а здесь, как я понимаю, пытали — просто истязали».
В итоге, конечно, первым главным объектом были леворадикальные организации, которые были практически полностью истреблены за исключением тех, кто успел уехать в эмиграцию. От многих из них не осталось ни могил, ничего. Это так называемые «исчезнувшие», или «исчезнутые», чтобы говорить точнее, но не только.
Н. СОКОЛОВ: Масштаб этого каков был? В разных источниках говорят, от 8 до 30 тысяч исчезнувших.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Наиболее такая расхожая цифра — это 30 тысяч исчезнувших. Она основана на том, что военная разведка Аргентины в 1978 году опубликовала для своего внутреннего потребления (и это потом нашли), что с 1975 года, когда, собственно, начинается вот эта мясорубка между леворадикальными и праворадикальными группировками, и военные тоже все больше в нее втягиваются, с 1975 по 1978 год убитых и исчезнувших они насчитали порядка 22 тысяч. Национальная комиссия по насильственному исчезновению, о которой я скажу чуть позже, в 1983 году насчитала порядка 9 тысяч исчезнувших.
13 тысяч человек в Аргентине получили компенсации по суду после конца диктатуры как жертвы государственного терроризма. У меня есть одна хорошая подруга, которая была боевиком как раз Революционной армии народа. Ей повезло. Как она сказала, «меня легализовали». Ее не исчезли, а под ее именем посадили в тюрьму. Она все это время провела в тюрьме, была жертвой пыток. И когда она вышла, ей уже при Альфонсине выплатили такую большую компенсацию, что она смогла себе купить квартиру в Буэнос-Айресе. То есть это были не гроши, это были действительно деньги. И заметьте, их получали люди, которые были непосредственно вовлечены в вооруженную борьбу. Эта женщина мне сказала: «Мы их спровоцировали. Мы покусились на основное — на систему господства. И они нам так ответили».
Соответственно, это если говорить о масштабах репрессий. Заметим, что на момент переворота в Аргентине насчитывалось порядка 26 миллионов человек населения. Сейчас там 37 миллионов, а тогда было 26.
Есть еще одна проблема, с этим связанная — это дети. Потому что многие женщины были на разных сроках беременности, которые были исчезнуты. Их убили разными способами — запытали насмерть, выбросили с самолетов и вертолетов в море, просто убили. Они родили в тюрьме детей. И вот организация, которая сначала называлась «Матери Майской площади» (теперь она называется «Матери и бабушки Майской площади»), ищут этих детей, проводят генетические экспертизы. Это люди рождения 1976-1978 годов. Соответственно. их отдавали на усыновление в военные семьи.
И вот последний такой внук, внук № 133, был найден в июле этого года. Он сам пришел искать, сам к ним пришел, потому что он понимал, что это не родная его семья. Надо сказать, что вот это эхо диктатуры. Всего они считают, что таких больше 800 человек, о которых известно, что их матери были на разных сроках беременности, когда они были схвачены.
Но я хочу здесь сказать, что леворадикальные организации подверглись истреблению, но не только, а, в общем, целое поколение студентов, молодежи, активистов профсоюзных и просто людей демократических и левых убеждений, то есть тех, кому в середине 70-х было от 20 до 30 лет. Как сказал мне другой мой друг: «Знаешь, у нас в университетах исчезло целое поколение — люди рождения конца 40-х, первой половины 50-х годов».
Соответственно, этот чудовищный характер истязаний. В Аргентине существовала масса пыточных центров. Самый знаменитый — это Школа механиков ВМС, военно-морских сил Аргентины, так называемая ESMA. Это здание на проспекте Либертадор в Буэнос-Айресе, которое с 2004 года превращено в Музей пыток и репрессий. Он называется «Пространство памяти в целях содействия и защиты прав человека».
И надо два слова сказать, конечно, об экономической ситуации…
Н. СОКОЛОВ: Минуту, прежде, чем мы перейдем в к экономике, какими силами производились эти репрессии? Это армия, полиция или кто это?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Это армия, полиция и различные органы безопасности. Но они действовали, как правило, ночью и без знаков отличия. То есть это были, как бы сказать, военные, переодетые парамилитарис, то есть полувоенные. В основном это были военные. Как показали позднейшие расследования, это были военные на действительной службе.
Н. СОКОЛОВ: И каковы были результаты этой реорганизации национальной?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Буквально за месяц до начала Мальвинской войны, то есть в начале 1982 года (то есть Фолклендской войны, аргентинцы называют эти острова Мальвинскими), британский журнал Economist опубликовал статью, которая начиналась следующим образом (я очень хорошо ее помню): «Экономика Аргентина выглядит так, как будто стана только что проиграла войну».
Соответственно, попытка в Аргентине осуществить такую же неолиберальную трансформацию, которая оказалась успешной в Чили, потерпела полный крах. Потерпела по целому ряду причин и прежде всего, я бы сказала, потому что… В Аргентине это называется «родина контрактов» (patria contratista). Это люди, которые выросли на контрактах с государством, на защищенной экономике (я имею в виду предпринимателей), которые совершенно не были готовы к открытию экономики, которое тогдашний министр Мартинес де Ос пытался осуществить по примеру Чили и вдохновленный «чикагской школой». В Аргентине это был полный крах, и прежде всего потому, что военные или связанные с ними экономические структуры, Industrias Militares Argentinas (аргентинская военной промышленность), были в эту систему вписаны.
Поэтому никакой либерализации, никакой приватизации успешной не получилось, получился экономический крах, соответственно, выйти из которого попытались на путях «маленькой победоносной войны». Это война, которая начинается в апреле 1982 года, в результате которой аргентинская армия вторгается на то, что является формально и фактически британской территорией, но которую Аргентина давно считает своей. Она ее захватывает, но потом терпит жесточайшее поражение.
И вот, собственно, крах… Там масса живописных подробностей, потому что правительство Тэтчер ответило на это всей силой британской военной мощи. Несмотря на то, что американская администрация поддерживала аргентинский режим, за исключением администрации Картера, но администрация Рейгана была в хороших отношениях. тем не менее, Рейган тоже встал на сторону Тэтчер. Аргентина не только потерпела катастрофическое поражение. Она еще и показала, что армия ее никуда не годится. Она может только с народом воевать, с безоружными. Она может пытать, убивать и исчезать, а воевать как армия она не может. И все это приводит к краху режима. И, соответственно, в октябре 1983 года…
Н. СОКОЛОВ: Прошу прощения, а как технически это обеспечивается? Ведь никакой свободной прессы уже нет в Аргентине в это время.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Как вам сказать? Свободной прессы не было, но определенные издания в Аргентине остались, прежде всего газеты — тогда еще были газеты. И конечно, потому что это была военно-гражданская диктатура, начинается раскол в этой ситуации 1982 года внутри правящего блока, внутри той гражданской части, в которую входил бизнес, финансовые круги, антиперонистские партии и даже перонизм, который на последнем этапе пытался с диктатурой сотрудничать, за что и сильно потерпел на первых выборах, потому что их выиграли их исторические противники радикалы.
Собственно, это, включая дикую инфляцию, включая вот эту экономическую несостоятельность, привело к тому, что военные объявили, что задача национальной реконструкции выполнена, и назначили выборы, которые и прошли в октябре 1983 года.
Н. СОКОЛОВ: То есть военные сами отступили?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Ну, как вам сказать, сами? Естественно, их никто не свергал. Но в Аргентине, в отличие от Бразилии… Вот я рассказывала, какое было давление из общества в Бразилии. В Аргентине гражданское общество было разгромлено. Единственными его представителями были упомянутые мной «Матери и бабушки Майской площади», то есть родственники исчезнувших. В этом смысле такого давления, как в Бразилии, из гражданского общества не было. Но, тем не менее, это абсолютная и экономическая, и военная, и политическое несостоятельность.
Там был один эпизод — это Чемпионат мира 1978 года, вокруг которого. Как, впрочем, вокруг Мальвинской войны. Народ, основная часть общества — патриотизм, что футбольный, что военный, ее мобилизовал. Но, тем не менее, если я правильно помню, чемпионат аргентинцы выиграли (пусть меня болельщики поправят), а вот войну они проиграли. Поэтому сказать, что они сами ушли — нет. Это был полный военный и экономический крах. И он повлек за собой крах политический. Отсюда вот то, что последовало в Аргентине после.
Н. СОКОЛОВ: Ну, давайте перейдем к тому, что последовало после. Итак, 1983 год. Назначаются новые выборы. Какие силы…?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Они были в конце 1982 года назначены. В выборах участвует, как водится в Аргентине, две коалиции, перонистская и антиперонистская. Перонизм к тому времени раскалывается на такой традиционный и обновленческий, что с ним будет постоянно происходить. Лидером обновленческого течения становится человек, который станет президентом Аргентины в 90-е годы на 2 срока, Карлос Сауль Менем. Но кандидатом был другой человек.
Перонисты эти выборы проигрывают. Их выигрывают радикалы, как, скажем, антиперонистская сила. Это старейшая политическая партия Аргентины. Ее зарождение — это еще конец XIX века. Соответственно, президентом становится Рауль Альфонсин. Вот тут, собственно, начинается то, что можно назвать переходом к демократии. Начинается возвращение в Аргентину демократии, которое занимает последние 40 лет и которое оказывается крайне тяжелым, болезненным и со множеством проблемных процессов.
Н. СОКОЛОВ: Тут надо напомнить, что военные не просто так передали власть гражданским на выборах. Они все-таки выговорили себе иммунитет от преследований.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Да, они вначале этот иммунитет выговорили. Но поскольку они… Вот ощущение провала, ощущение обрушения на фоне вот этого типа диктатур — в Чили и в Бразилии ни одна диктатура не обрушилась. Эта именно обрушилось. Соответственно, вот эти гарантии — скажем, на них можно было не обращать внимание. Хотя, конечно, давление тех военно-гражданских структур (фактически властей), которые стремились, в общем, представить репрессии как вынужденное средство, и факт внутренней войны, которую левые развязали, конечно, находил отклик, но, тем не менее… Более того, военные на протяжении, в общем, 3-х лет, 1987, 1988 и 1990 годов, несколько раз восставали. Было несколько попыток военных мятежей.
Но это были уже сугубо маргинальные явления, центральная тенденция была, конечно, другая. Прежде всего, придя к власти, Альфонсин начинает разбирательство с «грязной войной» против народа и начинает процесс, который к 1985 году приводит к первому судебному процессу над членами военных хунт. Ну что, я продолжаю дальше или вы мне будете задавать вопросы?
Н. СОКОЛОВ: Вы совершенно складно рассказываете историю…
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Хорошо, тогда я продолжу свой рассказ.
Н. СОКОЛОВ: Единственное, чего я попрошу вас — не забыть (по всей видимости, это будет важный опыт для российских граждан) вот про эту комиссию по массовым исчезновениям.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Комиссия, которую я уже упомянула — ее аргентинская аббревиатура Conadep, то есть Комиссия по насильственному исчезновению (Comision Nacional sobre la Desaparicion de Personas). Соответственно, эта комиссия создается в самом конце. Важно оценить хронологию, потому что инаугурация Альфонсина происходит 10 декабря 1983 года, а комиссия начинает действовать, декрет о ее действии — это 15 декабря, То есть через 5 дней она начинает действовать.
В нее входят самые уважаемые правозащитники, писатели, деятели культуры, политические деятели. То есть она носит такой неправительственный, гражданский характер. Действует она 280 дней и к сентябрю 1984 года она представляет свой доклад. Собственно, я говорила: по докладу этой комиссии, соответственно, 9 тысяч — она сочла доказанным их насильственное исчезновение. О порядке цифры я уже говорила.
Это комиссию, кстати, критиковали. Критиковали, в частности, потому что в Аргентине отдельные репрессии были против сексуальных меньшинств. Потому что такого рода диктатуры, как правило, опираются на традиционные семейные ценности и, соответственно, всех носителей буржуазных либеральных извращений надо было истребить. И они их истребляли. Соответствующие организации ЛГБТ-сообщества насчитывают порядка полутысячи людей, которые принадлежали к этой категории и исчезли. И комиссия отказалась считать их жертвами диктатуры.
Но затем, собственно, происходит вещь, которые более важна. Это, как я уже сказала, 1985 год, суд над руководителями военных хунт. Это были 10 человек — по разным причинам 2 не участвовали. Соответственно, это было поручено национальному прокурора Аргентины Хулио Страссере.
В прошлом году, или в позапрошлом, то ли в 2021, то ли в 2022, вышел аргентинский фильм. Он очень известный, он есть в интернете, я его всячески рекомендую. Он называется «Аргентина, 1985». Там вот этот процесс и все, что его сопровождало, подробно разбирается, хотя и, я бы сказала, не без некоторые лакировки, потому что Страссера был прокурором при диктатуре. Потому что главным таким юридическим способом родственников отыскать своих исчезнувших близких было то, что они прибегали к habeas corpus. Habeas corpus — это право на то, чтобы вас судил суд, а вы не исчезали с концами. Соответственно, Страссера известен тем, что он, опираясь на ту реформу, которую «национальная реконструкция» внесла в аргентинскую конституцию, тем не менее, сказал, что нет, мы не будем возбуждать дела по habeas corpus, потому что это чрезвычайный период. И когда его назначили, ему многие это вспоминали.
Но с другой стороны, это достаточно типичная в истории ситуация. На аргентинском папе Бергольо, папе Франциске I, тоже лежит такое пятно — то, что он не спас…
Н. СОКОЛОВ: Да, скажите два слова об этих иезуитах.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Дело в том, что здесь нет конца, но поскольку он был главой иезуитского ордена и архиепископом Аргентины в период диктатуры, соответственно, исчезли два священника. Их захватили, знали, где они находятся, и он якобы не вмешался. Он это отрицает, он говорил, что он не знал, но тем не менее…
Н. СОКОЛОВ: Все-таки поясните: он — это нынешний папа Франциск.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Да, нынешний папа Франциск, который, как известно, аргентинец. Но вот я возвращаюсь к Страссере. Он, будучи, не без пятна в биографии, тем не менее, сделал все, чтобы руководители военной хунты были осуждены. И это действительно впечатляет. Приговор было оглашен, соответственно, в декабре 1985 года. Полгода длился этот процесс. Наиболее одиозные руководители Хорхе Рафаэль Видела и Эдуардо Массера (адмирал Массера) были приговорены к пожизненному заключению. Следующий, сухопутный генерал Роберто Виола, получил 17 лет тюрьмы, Армандо Ламбручини 8 лет тюрьмы, Орландо Агости 4 года тюрьмы. Соответственно, 5 человек были оправданы. Приговор 1985 года, что очень важно, устанавливал, что суду подлежат также высшие офицеры, которые занимали должности командующих военными зонами (то есть это военные округа в Аргентине), и все, кто отвечал за оперативное исполнение преступных приказов.
Вот это была важнейшая часть приговора. Но откат назад начинается практически сразу, потому что Альфонсин, понимая, что неизбежны новые суды над военными, с самого начала пытался этому препятствовать. Вот этот суд прошел и он сказал, что все, мы это сделали, дальше следует не ставить демократию под угрозу.
Обращаю внимание, что с возвращения демократии в декабре 1983 года до начала процесса и вынесения приговоров прошло 1,5-2 года. Соответственно, в декабре 1986 года, то есть при Альфонсине, не при перонистах, а при радикалах, принимается так называемый Punto Final, «закон о конечной точке». Перонистское большинство конгресса голосовало против, но радикалы и перонистское меньшинство его поддержали. Согласно этому закону, освобождались от дальнейших подозрений и преследований все, кто за прошедшие 3 года (это декабрь 1986 года) не были формально осуждены.
Это первое, это «закон о конечной точке». И как раз в это время, буквально в апреле, на Святой неделе, на пасхальной неделе, происходит первое мощнейшее из восстаний военных. Они назывались carapintado, то есть у них были покрашены черным лица. Это дало Альфонсину предлог для того, чтобы в марте 1986 года освободить от ответственности всех тех, кто ответственен за преступления против человечности (так это формулировалось), потому что они должны были выполнять приказы вышестоящего начальства. Это так называемый «закон об обязательном подчинении», который был принят в июне 1987 года.
Вот эти два закона, которые, в общем, положили конец начавшемуся преследованию, получили свое завершение уже при перонистском президенте Менеме, который был у власти в 1989-1990 годах. Соответственно, Менем вынес президентское помилование всем осужденным членам военной хунты. А напомню, что их было пятеро. Соответственно, одновременно были помилованы все лидеры и члены партизанских леворадикальных группировок, которые в это время находились в тюрьмах. А заодно с ними были помилованы (это 1990 год) и все те военные повстанцы, которые пытались вернуть военных к власти.
Собственно, возвращение к судам над военными, возвращение к расплате, возвращение к тому, что называется «работой памяти», происходит в Аргентине практически через 20 лет — чуть поменьше, в 2003 году, через 18 лет, когда к власти приходит левоперонистское правительство Нестора Киршнер. Он был близок к политическому крылу «Монтонерос», он и его жена Кристина Фернандес. Именно в это время, в 2003 году, сенат аргентинского Конгресса объявляет оба эти закона, о конечной точке и об обязательном подчинении, ничтожными с момента принятия. Есть такая юридическая форма, которая обозначает, что их никогда не было.
И вот здесь начинается вот эта нынешняя история Аргентины, которая длится 20 лет с приливами и отливами, в результате которых все живые на тот момент, к началу XXI века, руководители военных хунт оказались за решеткой и были приговорены или к огромным срокам, или к пожизненному заключению. Состоялось множество процессов над непосредственными исполнителями, и они продолжались до последнего времени. В особенности процессы над похитителями детей и даже над их незаконными усыновителями, что эту ситуацию делало по-человечески совершенно невыносимой.
Я когда была в Аргентине, там разыгрывалась одна история. «Бабушки Майской площади» обязали одну женщину пройти генетическую экспертизу. Она отказывалась, потому что ее отец, бывший военный моряк, уже сидел в тюрьме за эти преступления — ее формальный отец. Она понимала, что если она окажется дочерью кого-то из похищенных, то она еще больше усугубит ситуацию человека, который ее вырастил. Это немыслимо, как это раскалывало страну. Но вот, я говорю, был найден 133-й внук из 800, которые считаются пропавшими. Наверное, я должна закончить…
Н. СОКОЛОВ: Просуммируйте все-таки, достигнуто ли преодоление этого режима в Аргентине? Там воцарился гражданский мир такими средствами?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Как вам сказать? Аргентина, как никакая другая страна Латинской Америки, по сравнению с Чили — я уж не говорю о Бразилии, в которой практически ничего такого не происходило, в которой Дилма Русеф попыталась что-то сделать, поскольку сама была жертвой пыток и истязаний, но в Бразилии армия ничего такого не допустила, несмотря на левоцентристское правительство, — аргентинцы ушли дальше, чем кто-либо, я бы сказала, во всей Латинской Америке. Надо сказать, что даже возрождение таких праворадикальных сил (Аргентина в этом смысле часть латиноамериканской и общемировой войны правого популизма) в Аргентине, в отличие от Бразилии, праворадикальный кандидат не требует возвращения к военному правительству. Во многом потому что оно было таким провальным.
Но с 2015 по 2019 год перонисты власть потеряли и к власти пришло правое антиперонистское правительство президента Макри, при котором началась, в общем, попытка отыграть назад. Началось то, что в Аргентине называется отрицанием — не только в Аргентине, везде. Когда Макри спросили, сколько жертв было, он говорит: «Я не знаю, то ли 30 тысяч, то ли 8 тысяч, но это неважно. Уже времени много прошло, пора все это забыть, пора прекратить, потому что нечего этим больше заниматься». То есть вот этот дискурс стал перонистским дискурсом, левоперонистским дискурсом и, соответственно, усиливал до определенного момента политические позиции перонизма.
Возможно ли победить это до конца? Я не знаю. Я сильно в этом сомневаюсь, потому что существует очень много работ, которые показывают, что в этом обществе «европейцев в изгнании» насилием были пронизаны не только общественные отношения, но и микросоциальные отношения, отношения в семье. Надо сказать, что военная хунта выпустила такой замечательный учебник о том, как должна быть организована семья: семья должна быть организована так, что отец должен зарабатывать деньги и руководить семьей, а мать должна воспитывать детей и полностью подчиняться мужу. То есть была попытка вторгнуться и в семейные отношения и укрепить те традиционные мачистские и традиционалистские устои, на которых аргентинское общество основано.
Если вы меня спросите, возможно ли полное излечение от этого вируса, я скажу так, что Аргентина наиболее близко подошла к этому. Но в то же время сказать, что это искоренено до конца… Может быть такой поворот, в особенности сейчас, когда страна находится в глубочайшем кризисе, полностью дискредитирована вся правящая верхушка, как перонистская, так и антиперонистская, и начинается движение, как бы сказать, несистемных сил…
Н. СОКОЛОВ: Да, там же очень интересные произошли праймериз на прошлой неделе.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Да, неделю назад в Аргентине 13-го числа произошли праймериз. В Аргентине праймериз обязательны. В принципе, их задача определить кандидатов внутри крупнейших блоков. Первый блок — это блок антиперонистский, а второй блок перонистский. В каждом из этих блоков выдвигалось по 2 кандидата, но самый такой загадочный — да ничего уже загадочного не было, за 2 года он себя проявил, — является кандидат, условно говоря, из ниоткуда, такой Хавьер Милей, очевидная итерация…
Н. СОКОЛОВ: Правильно ли я понимаю, что это какая-то странная смесь из Трампа и Жириновского?
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Да, вот вы прекрасно сказали. Жириновский — это архетипическая фигура. Он предшествовал всем — и Берлускони, и Трампу, и Болсонару в Бразилии. Вот по политической стилистике это полный Жириновский. Он говорит о том, что он сожжет Центральный банк, потому что он не нужен, а нужно, соответственно, полностью перейти на доллары. Хотя в Аргентине экономика была уже долларизована при Менеме и это привело к глубочайшему экономическому кризису 2001 года. Соответственно, человек, который выступает за свободный доступ к оружию, выступает за полное изгнание всей политической касты, в то же время за запрет абортов и за свободную торговлю. Он либертарианец. Он сторонник того, что государство вообще не нужно, а нужен рынок. И на этих выборах 30% населения его поддержали.
Иначе говоря, в Аргентине, конечно, развивается тяжелейший кризис. Я практически исключаю, что он может разрешиться вмешательством военных — уж больно хорошо они помнят, чем это кончилось 40 лет назад. Но, тем не менее, исключить полностью возвращение к каким-то формам насилия нельзя. Тем более, что кандидат от правого антиперонистского блока, которая выиграла эти праймериз, Патрисия Буллрич, теперь будет соперником Милея на выборах 22 октября. Она министр внутренних дел в правительстве Макри. Она верит в то, что репрессиями можно решить любую социальную проблему. То есть, так или иначе, это возвращается.
Н. СОКОЛОВ: То есть история продолжается.
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: История продолжается. И если сказать буквально два слова об уроках для России, я бы так сказала: ничего не кончается. Все равно расплата наступает в той или иной форме. И Аргентина показала: попытка на 20 лет замолчать, поставить конечную точку, punto final, сказать: «Все, мы не будем разбираться, мы не будем это обострять», — тем не менее, это не получается. Без этого, как показала Аргентина, не бывает никакого движения вперед ни в политическом, ни в социальном, ни в экономическом отношении. Хотя, конечно, в двух последних случаях масса других привходящих факторов, о которых здесь уже, конечно, не место говорить.
Н. СОКОЛОВ: Ну что же, урок важный. Спасибо вам большое за то, что вы нам так ясно его обозначили. Спасибо, Татьяна Евгеньевна!
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: Спасибо вам за приглашение! Удачи этой программе и «Живому гвоздю» в целом! Спасибо!
Н. СОКОЛОВ: Всего доброго!
Т. ВОРОЖЕЙКИНА: До свидания!