Интервью Москалёвых на «Ищем выход»
Когда им не нравились мои ответы на их вопросы, вот здесь они, конечно, применяли физическую силу. Это начальник этот молодой сидел рядом. Когда я что-то отвечал, ему не нравилось, он кивком головы махал своим сотрудникам, те подходили, ложили мне на пол, крутили руки, давили на голову ногами, на спину. Когда поднимался, они били головой об стену, об стол…
Подписаться на «Ищем выход»
Поддержать канал «Ищем выход»
Д. ГАВРИЛОВ: Алексей, сейчас вы о чем-то сожалеете, что сделали что-то не так в прошлом? Что бы вы сделали по-другому сейчас?
А. МОСКАЛЕВ: О том, что произошло со мной, с моей дочерью, все, что пришлось пережить, события, которые в последующем были, я ни одного дня не переживал о том, что произошло. То есть единственное мое переживание было – это за дочь, которая попала в такую ситуацию. Это единственное мое переживание, сожаление было. О себе у меня не было никаких таких, чтобы я за себя как-то волновался.
Д. ГАВРИЛОВ: Для вас было неожиданностью то, что произошло? Или вы были готовы к подобному развитию событий?
А. МОСКАЛЕВ: Вы знаете, мы же ведь люди такие, что до конца не можем поверить, что может нас коснуться. Всегда до последнего думали: ну, возможно, на нас не обратят внимания, каким-то образом пронесет. Ну вот так получается, что мы не верим до конца, пока нас непосредственно не коснется.
Д. ГАВРИЛОВ: Но свою антивоенную позицию вы выражали до того, как появился рисунок вашей дочери?
А. МОСКАЛЕВ: В основном в соцсетях. Потому что я был зарегистрирован в Фейсбуке, в Одноклассниках, в ВК. Чаще всего, конечно, выражал в Одноклассниках, где у меня было около 6 тысяч в друзьях и тысяча подписчиков. Выкладывал в соцсети свои комментарии по каким-либо преступлениям, которые совершались военными в Украине, в частности, Буче, Мариуполе: грабежи, мародерство российских солдат, насилие гражданского населения, убийства и так далее.
Д. ГАВРИЛОВ: Вы тогда думали, что к вам могут рано утром постучаться и устроить маски-шоу?
А. МОСКАЛЕВ: Вы знаете, мои предположения были – в крайнем случае будут какие-то начальные визиты. Скажем так, начиная с участкового. Придет участковый и там скажет: «Чем вы занимаетесь?» Типа предупреждения, что-то такое. Я не мог просто себе изначально представить, что придут с обыском сотрудники ФСБ и целая группа поддержки, которая была 30 декабря. Они как раз сделали под Новый год нам подарок. 30 декабря они ворвались в квартиру.
Д. ГАВРИЛОВ: Но это уже было после рисунка.
А. МОСКАЛЕВ: Это уже было после, да.
Д. ГАВРИЛОВ: Если вернуться к тому уроку, когда вы нарисовали этот рисунок антивоенный, было задание нарисовать что-то патриотичное, связанное с темой СВО?
М. МОСКАЛЕВА: Это был ничем не отличающийся урок от других, только уже на другую тему. Учительница ИЗО задала тему нарисовать рисунки в поддержку российских войск, в поддержку войны, которая сейчас ведется в Украине. Ребята все начали рисовать. Я оглянулась по сторонам – все рисуют танки, Z, «Слава России» и все в этой теме. Я нарисовала другой рисунок. И после урока, когда учительница ушла (она так и не видела эти рисунки), ко мне подошла ученица, одноклассница, заинтересовалась тем, что я нарисовала. Это было неудивительно, потому что ее папа работает в полиции. Скорее всего, она, как моя версия, сфотографировала рисунок и донесла отцу, а отец – директору. Или она уже сама или учителю, или директору. И все это дошло. И вызвали полицию.
А. МОСКАЛЕВ: Вначале я рисунок увидел только тогда, когда пришел за Машей в школу. Накануне Маша пожаловалась: «Пап, я очень боюсь ходить в школу. Меня снимали сотрудники полиции. Я больше не пойду в школу». Она очень была напугана, подавлена. Я сказал: «Маш, не волнуйся, завтра я лично приду тебя встречу в школу». И когда я пришел в школу в конце уроков, в фойе сидели родители, дожидались своих детей, когда закончатся уроки, и рядом находился я. Директор школы проходила мимо, увидала меня и вызвала сотрудников полиции, которые прибыли буквально через пять минут. Четверо сотрудников, трое мужчин и одна женщина.
И они мне в этот момент сказали: «Вы знаете, чем занимается ваша дочь?» Меня очень это заинтриговало. Я говорю: «Чем может заниматься ребенок, чтобы она могла заинтересовать сотрудников полиции в таком объеме, которые прибыли в школу?» На что они в этот момент показали мне альбом с ее рисунком. Вот в этот момент я только первый раз увидал рисунок. До этого момента я не видел его.
Д. ГАВРИЛОВ: То есть это не сразу произошло в начале марта?
А. МОСКАЛЕВ: Это было в марте. Это было 24 марта 2022 года. Это когда я увидел первый раз, она – чуть раньше.
Д. ГАВРИЛОВ: Но это было в начале марта?
А. МОСКАЛЕВ: Да, это было где-то в начале марта. А я первый раз увидел где-то 24 марта. И они показали мне рисунок, который я посмотрел. Меня это очень заинтриговало. Я сказал: «А что, собственно говоря, в рисунке такого, что она могла заинтересовать сотрудников полиции?» На что они мне ответили: «Вы же прекрасно знаете, что у нас сейчас идет с Украиной СВО так называемая. Мы ведем боевые действия с Украиной». Я на что сказал: «Подождите, но это вы ведете войну с Украиной. Мы с дочерью ни против страны, ни против народа Украины ничего плохого не имеем». После чего они составили несколько протоколов и увезли нас в учреждение полиции.
В основном вопросы были такие хамские, шантажирующие: «Мы тебя посадим в тюрьму, ребенка мы у тебя заберем, отправим в детский дом, в интернат». На что я сказал: «На каком основании?» – «Вы неправильно воспитываете ребенка своего, непатриотично».
В конце беседы составили еще несколько протоколов, собрали все эти протоколы, которые в школе составили и в учреждении полиции, и со всеми этими протоколами нас с Машей вместе посадили в машину и увезли в суд. Потом вызвали нас в кабинет судьи, которая быстро зачитала приговор и сказала: «Вы оштрафованы на 32 тысячи рублей».
Про рисунок там они речь не вели, а поскольку им было как-то неудобно ссылаться на рисунок, что будет за рисунок, они в соцсетях у меня нашли мои ссылки, мои видео, мои комментарии. И вот на основании этого они вынесли административное взыскание, на 32 тысячи рублей штрафовали. Хотя судья тот же говорил: «Вы смотрите, вот вы неправильно воспитываете дочь. В дальнейшем вам будет еще хуже, если вы будете продолжать в том же духе».
Маша была очень напугана. Она сказала: «Пап, я больше не пойду в школу. Я очень боюсь. Что хочешь со мной делай, но в школу я больше не пойду». Она очень была напугана и подавлена. На что я сказал: «Маш, смотри, мы сейчас с тобой из суда вышли, суд состоялся. Я надеюсь, все на этом закончено». Как-то мне удалось ее уговорить, что в дальнейшем больше ничего серьезного…
Д. ГАВРИЛОВ: А это какой класс был?
А. МОСКАЛЕВ: Это был шестой. Я говорю: «В дальнейшем ничего такого не предвещает, вроде это окончание». На следующий день я ее отправил в школу, и буквально в полдесятого утра снова мне звонок на телефон. Я взял трубку. На том конце была классный руководитель Маши, которая сказала: «Алексей Владимирович, вам срочно надо явиться в школу». Конечно, уже настолько у меня нервы были приподняты, я спросил: «Что опять случилось?» – «Приехали сотрудники ФСБ, забрали ее к себе в учреждение».
У меня просто в голове не укладывалось, как это возможно. Без отца, без опекунов, без разрешений. Просто вот приехали. Даже по российским законам это практически невозможно, чтобы приехали какие-то люди из полиции или ФСБ и просто сняли с уроков и забрали несовершеннолетнего ребенка без ведома родителей, без опекунов. Просто вот.
Приехал в учреждение ФСБ, где в коридоре меня дежурный обыскал, забрал телефон, ключи, барсетку. Был, так скажем, относительно мягкий допрос, не слишком давили. Вопросы были, касающиеся опять моего отношения к президенту, моего отношения к СВО, о том, что я непатриотично воспитываю ребенка своего, и так далее.
В конце беседы сотрудник ФСБ предложил такую альтернативу: «Вы не хотите, чтобы ваша дочь возглавила какое-нибудь молодежное движение у нас в городе, чтобы молодежь, группа молодых людей присоединилась к этому движению? Маша будет во главе этого движения стоять и вести патриотические такие темы, чтобы молодых людей агитировать, скажем так, на патриотизм, любовь к Родине, любовь к президенту и поддержка СВО». На что я мягко отказался от их просьбы, сказал, что Маша в кружки ходит, занимается английским языком, поэтому у нее нет времени на подобные вещи. После чего нас отпустили.
Д. ГАВРИЛОВ: Какая ваша тогда жизнь была после этой истории с рисунком, когда вас оставили в покое на несколько месяцев?
М. МОСКАЛЕВА: Тогда я ушла из школы, покинула ее, занималась…
Д. ГАВРИЛОВ: А почему, кстати, вы ушли из школы?
М. МОСКАЛЕВА: Ушла из школы, потому что это было как раз перед каникулами. И продолжать туда ходить, чтобы что? Ничего хорошего там точно не будет. Пропаганда, вот эти «Уроки о важном», которые ввели немного позже (я их не застала на тот момент), абсолютно мне не была нужна. Когда перешла в старший класс, это пятый-шестой, плохо начала учиться из-за учителей, из-за того, что они очень сильно влияли на мою психику. Темы я не понимала, разобраться я в них не могла. То есть продолжать учиться в этой школе – это абсолютно бесполезно, и только бы ухудшало эту ситуацию.
Д. ГАВРИЛОВ: А перейти в другую школу?
М. МОСКАЛЕВА: Мы думали над этим, но оставалось совсем немного до каникул, и все эти проблемы были. В общем, я решила больше не возвращаться.
Д. ГАВРИЛОВ: А как вы закончили тогда шестой класс?
М. МОСКАЛЕВА: Шестой класс я, по-моему, как раз таки не закончила. Но если проходить немного в будущее, я когда уже жила с мамой, она забрала меня, еще на тот момент, когда я в приюте была, я, к сожалению, училась с этой же школой, попала как раз таки в нее.
Д. ГАВРИЛОВ: То есть вы жили в приюте и ходили в школу?
М. МОСКАЛЕВА: Нет, дистанционно.
Д. ГАВРИЛОВ: А, дистанционно.
М. МОСКАЛЕВА: Никто так не учился, но я поставила ультиматум директору, что не буду ходить больше в школу и буду учиться на дистанционном: «Если хотите, давайте мне ноутбук, буду учиться». Когда мы уехали в Армению, я еще первое время училась дистанционно, заканчивая 9 класс. Но когда подошли экзамены, ОГЭ, я связалась с куратором, и она мне сообщила, что экзамены сдаются только очно и больше никак. Ждали все постановления, которое должно было выйти по обучению. Я его так и не дождалась. Там еще с тестами проблемы были. Так что я ушла. И буквально через месяц вышло постановление о разрешении, что можно сдавать и в посольствах ОГЭ, то есть за границей, на расстоянии.
Д. ГАВРИЛОВ: То есть вы не попали, получается?
М. МОСКАЛЕВА: Да, я не попала. Но после этого, как я ушла из школы, я старалась придерживаться программы школьной, училась с репетиторами, хотя мне математика даже в школе давалась очень плохо. Но с репетиторами я занималась, немножко подтянула. А сейчас во Франции я уже собираюсь идти во французскую школу, и придется учить французский.
А. МОСКАЛЕВ: И практически несколько месяцев, можно сказать, нас не трогали. То есть я уже думал, ну все, дело замяли, все затихло, суд состоялся, ФСБ нас допросила. Я немножко расслабился, так скажем. Но рано. 30 декабря, к концу года, уже было заведено уголовное дело на меня. Они в соцсетях нашли дополнение к моим постам еще. Я же ведь не остановился, я продолжал свои политические высказывания.
Д. ГАВРИЛОВ: Повторное нарушение влечет уголовное дело.
А. МОСКАЛЕВ: Да, да, да. И в один год состоялось административное правонарушение, и они сразу завели уголовное. И 30 декабря они под Новый год решили сделать подарок. Утром в полседьмого раздался звонок на телефон. Я взял трубку. Мужской голос непонятное что-то нес. Я трубку положил. Но я потом уже понял, что это был проверочный звонок, нахожусь я дома или нет.
Я подошел к окну посмотреть, а еще было темно, потому что полседьмого утра, я напомню, это зимний период времени, увидел – возле подъезда стояла машина полиции, по бокам дома – еще две машины полиции, то есть три машины полиции, и метрах в 40 стояла пожарная машина МЧС. Группа людей со всех этих машин собирается, на плечах у них болгарка, режущий инструмент. И вся эта группа собирается и направляется в наш подъезд. Вот тут у меня уже не осталось ни малейших сомнений, что идут именно по мою душу.
Д. ГАВРИЛОВ: Не было мыслей уйти из дома в этот момент?
А. МОСКАЛЕВ: Нет. Дело в том, что тут уже просто времени не оставалось. Они уже зашли в подъезд. Тут уже просто практически времени не осталось. Потом, ребенок спит в спальне. Как? Куда? Я забежал в спальню, где отдыхала Маша, стал будить ее, говорю: «Машенька, вставай, к нам идут сотрудники полиции». Маша опять была очень напугана. Она встала полусонная: «Папа, что нам делать?» Я говорю: «Для начала оденься хотя бы, потом посмотрим». Маша стала одеваться.
Я вышел в коридор. Начались стуки в дверь. Сначала я не открывал дверь. Но когда завели болгарку и стали резать петли в двери, тут уже смысла не было не открывать. Я открыл дверь, и вся эта толпа, человек 12, ворвалась в квартиру. Меня сразу положили на пол вниз лицом, надавили ногами на спину, на голову, предъявили документы, сказали: «Ознакомьтесь. Это решение суда на обыск в вашей квартире». На что я сказал: «Ищите. У меня ничего криминального нет, поэтому мне опасаться нечего».
Д. ГАВРИЛОВ: А что искали?
А. МОСКАЛЕВ: То, что могло бы дискредитировать их военные действия.
Д. ГАВРИЛОВ: Так вы сами все написали уже.
А. МОСКАЛЕВ: Вот они в качестве доказательств забрали мой телефон, сим-карты, флешки, компьютер забрали, мои записи, которые были на моем столе, семейный альбом. Не знаю, зачем им семейный альбом с фотографиями понадобился. Ну, сказать, что это был обыск… Я и ранее говорил, что это был не обыск, а просто, знаете, погром настоящий, настоящий бандитский погром. Они срывали со стен картины, фотографии, вынимали из шкафов вещи, бросали на пол, топтали ногами, очки мои бросили, тоже стали топтать, кровати переворачивали вообще просто на бок, диван перевернули на бок, подушки вытряхивали, из гардероба все вещи вытаскивали, бросали на пол, все топтали. То есть это был погром. Это не обыск, а настоящий погром.
И нас с Машей отвезли в ФСБ. Это уже второй раз был. Машу поместили сразу в детский приют, а меня отвезли в тот же кабинет, где я находился первый раз. Но это была абсолютно другая группа. Может быть, даже с области их прислали. Может быть, даже не местные, не наши ефремовские, а возможно, даже с области, потому что этих людей я не видел. Когда первый раз меня ФСБ-шник допрашивал, это были совсем другие люди.
Был молодой, по-видимому, их начальник, потому что он давал команды, а остальные были все в масках сотрудники. И он начал мне задавать вопросы всё на ту же тему: «Как ты относишься к Путину? Как ты относишься к СВО? На кого ты работаешь? Есть ли у тебя поддержка на Западе? Есть ли счета в банках?» И все в таком духе. Они считают, что у человека не должно быть мыслей собственных. То есть, если он высказывает свои мысли на патриотическую тему, которые отличаются от их, он должен работать только за деньги. Они не понимают, что у человека могут быть свои личные мысли и свои личные высказывания. На что я сказал: «У вас все козыри на руках. Что касается счетов в банках, ну, пожалуйста, делайте запрос, посмотрите».
И когда им не нравились мои ответы на их вопросы, вот здесь они, конечно, применяли физическую силу. Это начальник этот молодой сидел рядом. Когда я что-то отвечал, ему не нравилось, он кивком головы махал своим сотрудникам, те подходили, ложили мне на пол, крутили руки, давили на голову ногами, на спину. Когда поднимался, они били головой об стену, об стол. В общем, физическую силу применяли до обеда практически. Были избиения. И каждый вопрос, который они задавали, когда не нравился мой ответ, практически каждый раз они применяли физическую силу.
В обед мне стало очень плохо с сердцем. Они вызвали скорую помощь. Но, по всей видимости, немножко подрастерялись, не захотели каких-то последствий, подумали: человек, может, умрет, а нам еще какие-то проблемы составлять. Они вызвали скорую. Скорая приехала, сделали кардиограмму мне, пульс померили, дали таблетку, еще какие-то лекарства давали, потом сделали укол. После чего скорая помощь уехала. И начиная после обеда и до самого позднего вечера ко мне физическая сила уже не применялась.
Но было такое моральное давление психологическое. Они включили на все колонки гимн России, где стоял сабвуфер, колонки на всю громкость. Заставили меня слушать гимн России. На руки надели наручники. Наручники надели так, что руки просто синели. Они просто зажали до упора. Сами вышли из кабинета, меня закрыли. Я где-то два с половиной часа слушал вот этот гимн России.
Д. ГАВРИЛОВ: А вы спрашивали их, зачем они так сделали? Что они хотели?
А. МОСКАЛЕВ: Да ну. Эти лишние вопросы были впустую. Это все равно как разговаривать с воздухом. Практически 13 часов я был у них на допросе. В семь утра они меня отвезли, и в полдевятого вечера они отдали мне паспорт мой. Хорошо, что они мне паспорт мой личный отдали. И с единственным вот этим паспортом я поехал в приют, откуда Машу и забрал. И 31 декабря мы уже с Машей были дома.
Д. ГАВРИЛОВ: А вообще в школе между одноклассниками обсуждалась эта война или нет?
М. МОСКАЛЕВА: Нет, никогда. Даже когда со мной это все произошло, с нашей семьей произошла эта история, никаких разговоров, никаких вопросов со стороны учеников не было ни разу.
Д. ГАВРИЛОВ: Если на уроках про войну говорили, почему это не обсуждалось между собой? Это как бы шло фоном, это вот где-то там далеко и сверстников это не интересует?
М. МОСКАЛЕВА: Опять же, как моя версия. Я думаю, они обсуждали это, но между собой. Там не все общались. Я ни с кем не общалась из класса – не было общих интересов и не было желания общаться с ними. Я знала, каких взглядов они придерживаются, так что больше сторонилась от них.
Д. ГАВРИЛОВ: А с чем связано, что вы не общались, с вами не общались? Это такой буллинг?
М. МОСКАЛЕВА: У меня не было желания общаться с теми ребятами, которые были в моем классе. У нас с ними разные интересы, разные жизни, истории. Мы не подходим друг другу как друзья, чтобы общаться. Но если бы я была другим человеком, если бы я была такой веселой и поддерживала любой кипиш, разумеется, мы бы нашли с ними контакт и нормально общались.
Д. ГАВРИЛОВ: Учителя что-нибудь вообще пытались сделать для того, чтобы подружился класс?
М. МОСКАЛЕВА: Нет, нет, там каждый сам за себя, можно так сказать. Учителя приходят, расскажут урок, уходят. То есть абсолютно холодно. Неважно, кто с кем общается, что делают. Ученики там два человека, три между собой общаются, остальные опять по одному.
Д. ГАВРИЛОВ: А вы видели фильм Павла Таланкина «Мистер Никто против Путина»?
М. МОСКАЛЕВА: Я слышала много раз, но так и не удалось пока посмотреть.
Д. ГАВРИЛОВ: Я хотел спросить о пропаганде. Какая в вашей школе была пропаганда? Может быть, к тому времени включение гимнов каждый день, вынос знамени еще не вошло в распорядок, в режим школы, но, может быть, с началом полномасштабного вторжения что-то изменилось в школе тогда.
М. МОСКАЛЕВА: Это как раз таки было только начало войны и еще не так масштабно велась пропаганда в школах. Но уже начиналось. На уроках задавали такие темы, как поддержать российские войска, которая случилась со мной, которую я застала. Это не единичный пример. Учитель истории приходила и рассказывала о том, что Украина напала на Россию, а не наоборот. То есть велась и такая пропаганда.
Д. ГАВРИЛОВ: А как она это объясняла? И кто-нибудь высказывал мнение против, представлял другую картину?
М. МОСКАЛЕВА: Нет, нет. При мне, когда ребята разговаривали с учителем, они абсолютно поддерживали это.
Д. ГАВРИЛОВ: А почему тогда, когда речь зашла об этом, вы не высказались?
М. МОСКАЛЕВА: Мне тогда на тот момент было 11-12 лет. Думаю, 11. Я в детстве была довольно стеснительным ребенком. Еще то, что я никогда в интервью не рассказывала: школа для меня была адом, сплошным адом. Я не хотела идти в школу только из-за учителей. Мне нравились предметы, мне и сейчас они нравятся. Я с радостью бы изучала их тогда. Но психика была сломана именно из-за этих учителей, когда проводились не уроки, а крики, когда хочется понять тему, а учителя кричат и говорят, что они повторяют по несколько раз. То есть эта школа для меня был сплошной кошмар.
Д. ГАВРИЛОВ: Мария, скажите, а когда вы рисовали этот рисунок, вы понимали, какие могут быть последствия? О чем критическом вы тогда думали? Что учитель возмутится, покричит и всё?
М. МОСКАЛЕВА: Я понимала, что политические темы учитель не должна говорить в школе, не должна их обсуждать. Она начала бурно обсуждать это, что Украина напала на Россию, «давайте, ребята, поддержим Россию в этой истории, давайте нарисуем танки, поддержим эту войну», и все в этом контексте. Мне хотелось это оспорить, оспорить мнение учителей, неважно как, хоть рисунком. Не думала о том, что рисунок попадет в руки учителя или директора. Мне на тот момент скорее было неважно это, абсолютно неважно. Я просто хотела нарисовать, хотела высказать свое мнение. И что бы ни было, я скажу правду. Для меня это было важно – просто высказать правду.
Я не боялась спорить с человеком. То есть я знала, что он может донести. Я знала, что он вообще может являться работником ФСБ, к примеру. Но я все равно стояла на своем и все равно могла спорить, и не думала о том, что это может на меня как-то повлиять, могут завести уголовное дело. Но для меня самое главное и стоит на первом месте то, что нужно говорить правду.
Д. ГАВРИЛОВ: А если речь идет о собственной безопасности?
М. МОСКАЛЕВА: Если всегда бояться… Если б я боялась нарисовать тогда рисунок, мы бы так и сидели в этом маленьком городе. И чтобы жить в России, нужно быть серой мышкой, нигде ничего не говорить, ничего не высказывать. Если что-то скажешь или не с тем поговоришь, что-то расскажешь о своем мнении, тебя или посадят, или убьют. А это мне не подходит. Мне подходит говорить правду, мне подходит жить в свободной стране.
Д. ГАВРИЛОВ: Вы думали тогда о папе, о том, что он может сказать, и, может быть, это негативно повлияет на него?
М. МОСКАЛЕВА: Нет, абсолютно нет. Потому что он меня всегда поддерживал в этой теме, сам мне рассказывал новости, сам рассказывал, что происходит в мире, что происходит в Украине, какие преступления проводят российские власти. То есть я абсолютно была уверена, что все будет хорошо, наоборот, он меня поддержит.
Д. ГАВРИЛОВ: Если вернуться назад, когда вы писали еще в самом начале, когда только началась война, полномасштабное вторжение, вы писали антивоенные посты, посты о преступлениях российских военных публиковали, вы сказали, что у вас аудитория 6 тысяч?
А. МОСКАЛЕВ: В друзьях и тысяча подписчиков.
Д. ГАВРИЛОВ: Как ваши подписчики, как ваши друзья воспринимали эти публикации?
А. МОСКАЛЕВ: Вы знаете, если человек неинтересен, неинтересны его доводы, комментарии, неинтересны его публикации, я думаю, вряд ли кто-то будет подписываться и тем более проситься в друзья. Это люди, которые уже действительно не поддерживали и вторжение в Украину, и войну, и все. Конечно, я не исключаю такую возможность, что были и провокаторы в том числе, подписывались для того, чтобы свою грязь какую-то вносить в комментариях. Но я таких людей быстро вычислял и блокировал моментально.
Д. ГАВРИЛОВ: Интересно, что все закрутилось после истории с рисунком, а не после ваших постов. На ваш взгляд, что это означает? Что так подсуетились родители, воспитатели? Что вообще другие родители говорили о происходящем?
А. МОСКАЛЕВ: Вот вы хороший сейчас вопрос задали. То есть было противодействие. Родитель скажет, ну как же так, ребенок 12 лет, девочка нарисовала то, что посчитала нужным, свое мнение о войне. Мне самому было интересно, как другие родители могли бы поддержать или сказать «ну как же так?», возмутиться. Их тоже дети в один класс ходят.
Возвращаясь немножко назад. Когда я пришел за Машей в школу последний раз, перед тем как нас возили в суд, и в холле, в фойе сидели другие родители, ожидая своих детей. Они всё слышали, они всё видели, как ко мне подошли сотрудники полиции, как показали альбом с рисунком, как со мной речь вели. Они всё это видели. И что вы думаете… Вот хоть один из родителей поднялся и сказал бы: «Ну что вы делаете? Ребенка вы терроризируете за что, что она такого сделала?» Хоть кто-нибудь один. Нет. Ни одного. Наоборот, только были крики: «Да, таких родителей надо лишать родительских прав, а ребенка надо забирать. Он не может воспитывать. Он неправильно все делает. Мы должны поддержать СВО». Вот такое вот.
Д. ГАВРИЛОВ: После Нового года ситуация стала развиваться драматичнее, что вам пришлось уже бежать. Как все тогда происходило?
А. МОСКАЛЕВ: 31 декабря, когда я Машу забрал из временного приюта, здесь встал вопрос, а что дальше делать. 9 января после праздников мне нужно было прийти на первый допрос, поскольку я подписал, чтобы не выезжать никуда из города. Я связался со знакомыми людьми, с группой людей, которые поддерживали меня непосредственно в Одноклассниках, когда мы общались.
У меня была группа поддержки, у них были свои юристы, адвокаты, которые посоветовали мне: «Алексей, тебе надо срочно покидать город. Ничего хорошего тебе не светит. Скорее всего, могут тебя прям задержать на первом допросе, как только ты явишься, а Машу заберут в интернат. А далее уже будет более серьезно. Ее отправят куда-нибудь подальше из города, что ты даже не узнаешь, в какой город. Тебя не известят об этом. А тебя просто закроют в изолятор».
И после этого встал вопрос, что надо было покидать город. Мы решили все-таки уехать, хотя бы временно, в какой-нибудь соседний город. Может быть, утихнет эта волна. Все-таки вопрос связан не с каким-то таким криминалом, как убийство, насилие, грабеж и так далее. Думаю, может быть, забудут про нас на какое-то время, обустроимся в другом городе.
Но здесь еще вопрос встал, поскольку собраться, подпоясаться очень быстро не получится. У нас был небольшой такой мини-зоопарк, мы с Машей держали на земельном участке, после предпринимательства который остался у меня. Я развел декоративную птицу, индийских павлинов, фазанов разных пород имел, диких уточек, американских индеек, африканских цесарок, кроликов декоративных. Вот такой мини-зоопарк для себя. С одной стороны, вроде и ребенка приучал любви к животным, и чтобы она мне помогала, уход за животными, то есть приучал к труду, и с другой стороны, конечно, какой-то доход оно давало все равно в любом случае.
И быстро уехать, покинуть город… А куда девать все это, зоопарк? Так быстро некуда его расфасовать. А у меня времени просто не оставалось. Пришлось раздать. Просто взял и пораздал. Другого выход больше не было. И пока на это время уходило, пока весь свой зоопарк я раздал, через два дня мы с Машей уехали в соседний город за 150 километров от нашего города. Там активисты, волонтеры помогли мне квартиру снять, помогли мне работу найти. Где-то восемь дней мне пришлось поработать даже на новом месте. И мы полтора месяца в этом городе прожили где-то.
И они нас вычислили, приехали уже туда. Очередной раз, когда я собирался на работу, вышел к остановке, и сзади меня окликнули по фамилии. Я обернулся. Они подбежали, мне руки скрутили, наручники надели и посадили в машину. Машу забрали, отвезли в приют, а меня забрали в Ефремов, в Следственный комитет привезли, где следователь Следственного комитета сразу выписал постановление, меня отправили в изолятор. После чего мой адвокат приехал и ходатайствовал в суде, чтобы мне заменили арест на домашний. И с 1 марта по 27 марта я уже находился дома под домашним арестом.
Следователь Следственного комитета сказал, что выходить мне будет нельзя. Естественно, у меня на ноге был браслет. Дома поставлена была аппаратура с антеннами, которая следила за моим передвижением. Сказали, что мне нельзя будет выходить ни на балкон, тем более на улицу, даже на площадку нельзя будет выходить.
27 марта состоялся суд первый и последний, где было ознакомление с делом. Прокурор запросил два года лишения свободы. И судья сказал: «Приговор сейчас мы озвучивать не будем, приговор будет озвучен на следующий день, то есть 28 марта». Даже по мнению моего адвоката, он очень даже был удивлен, что такое дело, тем более такое резонансное, как можно вообще за один день все решить. Обычно дела даже подобного рода, они не меньше двух-трех заседаний суда проходят, а здесь буквально они за один день решили, чтобы волну не поднимать, поскорее-поскорее закрыть. И за один день они все практически решили. На следующий день должен был вынесен приговор.
Д. ГАВРИЛОВ: Заседание состоялось. И как вы принимали решение о побеге? И кто вам предложил это? Или вы сами стали инициатором?
А. МОСКАЛЕВ: 27-го, когда суд состоялся, меня отвезли под домашний арест. На следующий день меня должны были отвезти в суд уже для оглашения приговора. У меня была вот эта ночь, единственная ночь, когда должно было решиться все. Больше времени уже не будет. Я пошел на риск. Несмотря на то, что они запретили мне связываться с кем-либо, с посторонними людьми, я связался с группой поддержки, которая меня поддерживала. Они были на заседании суда и до этого меня поддерживали.
Д. ГАВРИЛОВ: А как вы с ними связались, если вам пользоваться нельзя ничем, если вас прослушивают?
А. МОСКАЛЕВ: Ну, вы хотите, чтобы я все тайны вам рассказал. Пускай будет это инкогнито. Не буду я говорить.
Д. ГАВРИЛОВ: Так скажем, это через электронные средства?
А. МОСКАЛЕВ: Да, через электронные, конечно. После этого, после того как я связался, спросил, какой возможен приговор, хотя бы примерно. И все в один голос: «Алексей, 100% тебя посадят, иск прокурора удовлетворят». Причем они консультировались даже со своими адвокатами, которые резонансные подобного рода дела вели. – «А Машу, скорее всего, заберут в интернат. Это будет 100%. И поэтому у тебя сейчас одна ночь на раздумье, что дальше делать. У тебя есть шанс уйти пока». Я сразу это отверг, потому что я сказал, что без Маши я никуда не пойду, этот вопрос даже не может обсуждаться.
На что мне сказали и дали гарантию: «Алексей, сейчас вопрос стоит вывезти тебя, потому что сразу двоих не получится. Маша сейчас в интернате, ты находишься под домашним арестом. И чтобы сейчас вас собрать и куда-то вывезти – это просто практически невозможно. Сейчас стоит вопрос освободить тебя. Вот давай. У тебя сейчас последняя ночь. Завтра тебе будет приговор и завтра тебя уже отправят в тюрьму. Больше у нас с тобой не получится никакой связи, и больше мы вам никак помочь уже не сможем».
Они мне дали гарантию: «Машу мы тебе доставим не сразу, не через день, не через два. Будем поднимать волну, будем поднимать адвокатов, юристов, будем подключать правозащитные организации. То есть любыми путями, но Маша будет доставлена к тебе. Любыми путями». Этим людям я верил, потому что они помогали мне всегда.
Д. ГАВРИЛОВ: А как они появились в вашей жизни?
А. МОСКАЛЕВ: Появились в основном, когда я вел посты в соцсетях.
Д. ГАВРИЛОВ: Они сами вышли на связь или вы их нашли?
А. МОСКАЛЕВ: Да, да, сами они связались. И вот после их гарантии, после того как они гарантировали, что ребенка привезут, я все-таки решил покинуть, пока возможность, единственная ночь, другой возможности уже не будет. Я подумал, что правильно.
И покинуть было не так просто, потому что кроме того, что я был под домашним арестом, был браслет слежения, была аппаратура, кроме всего прочего, меня постоянно охраняли, четыре машины возле дома стояли: машина спецназначения, машина ГИБДД, машина полиции и машина ФСБ. Четыре машины постоянно легковые стояли прям буквально где-то в метрах 8-10 от подъезда. И через каждые шесть часов они менялись. То есть четыре машины следующие подъезжают, эта группа уезжает. То есть смена менялась постоянно. Это было очень тяжело, чрезвычайно, чтобы покинуть.
Д. ГАВРИЛОВ: Вы можете сказать, как это произошло?
А. МОСКАЛЕВ: К сожалению, нет. Потому что это слишком…
Д. ГАВРИЛОВ: Хорошо. Переодевание было?
А. МОСКАЛЕВ: Нет. Хотя у меня были допросы. Они после приезжали в тюрьму, когда я находился, они спрашивали: «Как тебе удалось? Были переодевания? Кто помогал?» Все в таком духе.
Д. ГАВРИЛОВ: То есть даже они не знали, как это произошло.
А. МОСКАЛЕВ: Нет. Они просто спрашивали, как все происходило.
Д. ГАВРИЛОВ: И вы им рассказали?
А. МОСКАЛЕВ: Я сказал, что я вышел из подъезда и все, а ваши сотрудники, по ходу дела, уснули. Рабочую версию им прикинул просто и все. А детали я не стал говорить, как на самом деле это было.
Д. ГАВРИЛОВ: Алексей, я правильно понимаю, что сейчас эта схема используется? Поэтому вы не можете об этом говорить.
А. МОСКАЛЕВ: Не исключено, да. И после того, как я уже покинул квартиру, вызвали такси. И на такси я уехал в Москву. Это за 350 километров от нашего города. В Москве человек меня встретил, и мы на машине переправили.
Д. ГАВРИЛОВ: То есть вы на такси уехали в Москву? Прямо вот на этой же машине, которую поймали? Угу.
А. МОСКАЛЕВ: А из Москвы уже мы переправились в Белоруссию. Мы ехали не на общественном транспорте, а на личной машине. Поскольку у них союзный договор с Россией, документы особо тщательно не проверяют. Обычно когда проезжаешь пост, просто подходит пограничник, показываешь российский паспорт, и он: «А, ну ладно, проезжай». С россиянами более-менее мягко проезд.
И когда мы пересекли уже границу Белоруссии, приехали в частную гостиницу. Мы приехали где-то в полдвенадцатого, в обед. И когда уже собирались отдыхать, в полдесятого вечера, в этот же день ворвались сотрудники КГБ Белоруссии и нас там повязали сразу.
Д. ГАВРИЛОВ: Вы были не один?
А. МОСКАЛЕВ: Ну да. Человек, который сопровождал меня, который привозил в Белоруссию. Нас положили на пол, как обычно, применяли физическую силу, стали давить ногами. Все методы одинаковые диктаторские, что в российском режиме, что при белорусском. И при этом всегда я помню их фразу: «Мы вам покажем, какие мы вам союзники». После чего нас отвезли в изолятор.
Человека, который находился со мной, продержали пять дней. Его потом отпустили, поскольку претензий к нему никаких. Меня поместили в белорусскую тюрьму. Когда заключенные узнали, что меня скоро будут депортировать в Россию, спросили, по какой причине я здесь, по какой статье. Я им рассказал. Они сказали: «Тюрьма большая у нас, где-то на 3-3,5 тысячи заключенных. И больше половины вот как раз именно по политической статье сидят здесь, когда были манифесты против Лукашенко, когда он пересажал много людей. Так что ты здесь не один». Так они мне рассказали.
На меня надели наручники и отвезли в Смоленск. В Смоленске, когда я находился где-то больше месяца на тюрьме, первый раз я получил письмо. Это для меня была как манна небесная. Никаких новостей, ничего, что происходит на воле, что с моей дочерью. Ничего буквально. Вы понимаете, вот просто живешь как в несознанке. Письмо пришло ночью, практически в 12 часов ночи, и открылась кормушка, куда питание дают для заключенных. Конвоир фамилию мою назвал, я подошел, он подал мне письмо: «Тебе вот письмо».
Я взял письмо. Свет был тусклый, но с трудом прочитал. Это письмо было от адвоката. Первые строки были, конечно, строки поддержки: «Алексей, не волнуйся, мы тебя поддерживаем. Много людей поддерживают тебя». И в конце письма была строка, действительно от которой я просто был на седьмом небе от счастья: «Не волнуйся, с Машей все хорошо. Администрация, которая подала иск об ограничении тебе родительских прав, иск забрала из суда. Машу забрала мама домой». Все. Для меня вот это было все. Я был на седьмом небе от счастья. Наконец, я первые новости получил, причем позитивные. Моя судьба уже вообще меня… В дальнейшем я говорил: «Можете меня расстрелять, убить, казнить. Ради бога. Главное, что мой ребенок теперь вырван из этих лап государственных, стен». Вот это самое главное для меня было.
Когда везли на Столыпинском вагоне, в клетке, где нас везли, предназначена каждая ячейка на четыре человека. И когда знакомился с заключенными, кто, где, чего, откуда, за что, почему, такие вопросы, некоторые ездили на этом вагоне по году и больше. То есть возили так по кругу, не останавливаются нигде. Или мест не было. Не знаю, что за причина, но возили по кругу. Некоторые говорили: «Мы уже второй год ездим. Вообще нигде не останавливают».
Д. ГАВРИЛОВ: Расскажите, что это за Столыпинский вагон, что он собой представляет?
А. МОСКАЛЕВ: Обыкновенный вагон. Естественно, все окна были…
Д. ГАВРИЛОВ: Зарешетчены.
А. МОСКАЛЕВ: Мало того, что зарешетчены, они еще были тонированы. То есть посмотреть, какой город, какой населенный пункт – это бесполезно. Когда с заключенными я вел разговоры, некоторые рассказывали, что вот эти ячейки, клетки, где четыре человека нас, бывало, что перевозили даже по 22-23 человека, набивали. Мне это вообще просто дикость. Я говорю: «Ну как?» Это клетки были, как небольшие такие вот помещения, и вверху и внизу четыре сиденья. Размер – где-то два на полтора. Вот такого размера. И вот когда заключенные мне сказали, что перевозили здесь по 22-23 человека, набивали, я был в шоке. Думал, такого быть не может.
И наш разговор послушал проходящий мимо надзиратель. Он подошел и спрашивает: «Сколько-сколько вы сказали? 22-23 человека перевозили?» Они говорят: «Ну да, вот было такое». – «Ну, это вам повезло, ребята. А не хотели по 45-46 человек набивали сюда?» У меня просто был шок. Такого быть не может в принципе. Там в принципе просто места для этого нет. А я говорю: «Ну, подождите, здесь просто люди не выживут». 12 часов из Смоленска в Курск нас везли». Я говорю: «Люди живыми просто отсюда не выйдут». – «Ну, было. И трупы вытаскивали отсюда». Даже не скрывает. Просто вот в конце не все доезжали, и трупы вытаскивали.
После того, как меня с Курска перевезли в Тулу, в Туле на тюрьме первый раз начала приходить почта на мое имя, почта с поддержкой. Писем было очень огромное количество. Приходили надзиратели, вносили письма огромными пачками, и всегда говорили: «Тебе на одного писем приходит столько, сколько у нас на всю тюрьму никогда столько не приходит». Да, были сотнями, огромными пачками письма. Письма были не только из России и из стран ближайшего зарубежья, но и за пределами России. Были из США, были из Великобритании, Австрии, Польши, Франции, Германии. То есть просто география по всему земному шару была. Письма с поддержкой. Благодарили за Машу, за то, что правильно воспитал, все в таком духе.
Д. ГАВРИЛОВ: Мария, у вас за это время появились знакомые, единомышленники ваши? Когда случилась эта история, вам писали. Кто-то, может быть, с вами знакомился? Насколько была велика поддержка?
М. МОСКАЛЕВА: Очень велика, масштабно велика. Были сотни людей. Лично мне не многие писали, потому что не у всех был мой контакт, возможность, но через знакомых. Сейчас у меня есть друзья, с которыми мы очень тесно общаемся. Кстати, могу даже указать. Это оппозиционер, он был другом Бориса Немцова, охранял Навального. Это Вячеслав Мурашов. Он сейчас в Америке живет. С ним мы очень хорошо общаемся, друзья прям. Их не много, с кем я очень тесно общаюсь. Но это два человека на данный момент.
Д. ГАВРИЛОВ: Эти люди остаются в России?
М. МОСКАЛЕВА: Один парень – мой ровесник, ему 17 лет. К большому сожалению, он сейчас остается в России. Так как ему нет 18, он не может уехать. К сожалению, у него инвалидность. Родители у него зетники, поддерживают Путина. Он абсолютно другого мнения, хотя у него все родственники за Путина. Не знаю, как так вышло. Он с раннего возраста занимается политикой. Сейчас у него хорошие познания в этой теме. Так что это мой друг и вот этот Вячеслав тоже.
Д. ГАВРИЛОВ: А на ваш взгляд, почему люди придерживаются таких провоенных взглядов, против Украины выступают и даже заявляют о том, что Украина напала на Россию?
М. МОСКАЛЕВА: В чем-то виновата пропаганда, которую они слушают каждый день по телевизору. Но не только она влияет на человека. Если я буду слушать новости хоть каждый день, она на меня не повлияет. А эти люди – воспитание, родители, где они росли, в какой обстановке, это все влияет на человека. Гены.
Д. ГАВРИЛОВ: Про этого молодого человека вы рассказывали, который в семье зетников оказался человеком либеральных, демократических взглядов. Его воспитывали в этой семье, но почему-то взгляды у него совершенно другие.
М. МОСКАЛЕВА: Меня очень удивляет это, максимально удивляет. Не знаю, почему так вышло. Я не могу это объяснить. Он, конечно, занимался политикой, разобрался в политике, понимает, где хорошо, где плохо. Просто вот отлично, на ура. Но почему он не таких взглядов, как все его родственники, как родители, я не могу это объяснить.
Д. ГАВРИЛОВ: А вы сказали, что гены еще влияют на это.
М. МОСКАЛЕВА: Да, конечно.
Д. ГАВРИЛОВ: А что вы имеете в виду?
М. МОСКАЛЕВА: Если говорить проще: если человек ужасный, если он не выходит из тюрем, наркоман, алкоголик, у него не родится хороший ребенок – разумеется, такой же. У него родители не лучше, у этого парня.
Д. ГАВРИЛОВ: Это гены или социальная обстановка вокруг?
М. МОСКАЛЕВА: Если говорить про него?
Д. ГАВРИЛОВ: Да. Вот вы говорите, что если неблагополучная семья, человек живет в неблагополучной среде, и в его семье рождается ребенок, то так уж ли виноваты гены? Или все-таки это вот то окружение, в котором живет этот ребенок, влияет?
М. МОСКАЛЕВА: Нельзя определить что-то одно. Это и обстановка, в которой они живут, и гены. Все. В это входит все.
Д. ГАВРИЛОВ: Просто, например, украинские медиа очень часто говорят о том, что русские – генетические рабы.
М. МОСКАЛЕВА: Да.
Д. ГАВРИЛОВ: Вы согласны с этим?
М. МОСКАЛЕВА: Да, я согласна. Большинство, если брать по честным выборам, 86% – это отбитые люди на всю голову. Они боятся говорить, они верят пропаганде, верят всему, что скажут по телевизору, абсолютно. Это на своем опыте прожила, когда жила с мамой, с ее супругом. Семья зетников, которые смотрят новости и при любой огласке, что Украина виновата, они начинают скандалы на весь дом, что вот правда, что Украина такая-сякая, Украина во всем виновата.
Д. ГАВРИЛОВ: Это нельзя исправить, если включить контрпропаганду?
М. МОСКАЛЕВА: Нет. Думаю, нет. Это слишком большое влияние дало на народ.
Д. ГАВРИЛОВ: А что должно произойти? Если, например, не контрпропаганда, а просто убеждение, аргументирование, просто дискуссия, если просто поговорить с человеком, попытаться разобрать ситуацию, как вы считаете, он поймет?
М. МОСКАЛЕВА: Ну, знаете, люди разные.
Д. ГАВРИЛОВ: Просто вы говорите, что русские – это генетические рабы.
М. МОСКАЛЕВА: Да, большинство в России.
Д. ГАВРИЛОВ: Да, я понимаю.
М. МОСКАЛЕВА: Попытаться объяснить человеку, аргументировать всё, все факты предоставить, возможно, кто-то, буквально единицы послушают и потянутся к правде, они захотят слышать правду, не просто «нет, я слышал по телевизору то. И всё, больше ничего принимать не хочу». Есть люди, которые действительно хотят понять это. Но это просто единицы из большинства.
Д. ГАВРИЛОВ: Вы на суде в последнем слове, обращаясь к суду, попросили вынести высшую меру наказания. Почему вы тогда об этом сказали на суде?
А. МОСКАЛЕВ: Это был апелляционный суд, когда уже я находился в тюрьме. Расставание мое с ребенком – это просто было… Я как говорил ранее, и сейчас хочу просто повторить, моя судьба меня уже не интересовала. Я посчитал, что если они хотят поиздеваться надо мной таким образом… За что я нахожусь в заключении? Кого-то убил, ограбил или какие-то насильственные действия к кому-то применил? Или за что я нахожусь? За свои высказывания, за свое мнение практически. Расставание с ребенком – это мне было очень тяжко. Поэтому я сказал: «Примените ко мне меру пресечения высшую. И достаточно. Зачем дальше продолжать вот эти издевательства?»
Д. ГАВРИЛОВ: Вас тогда поддержал Евгений Пригожин. Для вас что вообще это значило? Как вы тогда отреагировали?
А. МОСКАЛЕВ: Об этом я узнал, когда меня из Курска экстрадировали в Тулу, когда я находился в тульской тюрьме, на второй день буквально, когда я был на карантине. Всех вновь прибывших заключенных сажают на карантин. И на второй день пришел заместитель начальника тюрьмы, открыл кормушку и подозвал меня. Я подошел. Он фамилию мою назвал и начал мне такую пропаганду вести: «Как же так? Почему вы так относитесь к военным? Почему вы не поддерживаете нас?» Ну и все в таком духе. – «Вас вот поддержал даже Евгений Пригожин». Я еще так удивился. И я ему сразу сказал: «Да, но вот такой поддержки мне точно не нужно было. Я не знаю, с какой целью и для чего он поддерживает, но мне такая поддержка абсолютно ни к чему».
Д. ГАВРИЛОВ: Пригожин не выходил с вами на связи и не пытался что-то предложить?
А. МОСКАЛЕВ: Нет, никогда. И находясь я в заключении, там же, в тульской тюрьме, буквально скоро я узнал, что началось пригожинское восстание, когда он на Москву двинул свои подразделения. Радио было в каждой камере, и что-то в новостях там проскочило, и все. И радио они перекрыли. И буквально где-то дня четыре вообще радио молчало, никакой информации, чтобы мы не знали, что происходит, как. То есть мы ничего не могли узнать. Только небольшая информация прошла, что Пригожин двигается в Москву, и все. И после радио прекратилось.
Д. ГАВРИЛОВ: Но когда Пригожин вас поддержал, для вас это означало, что злодей сделал одно доброе дело?
А. МОСКАЛЕВ: Я не мог просто понять, с какой целью он это делает, для чего. Вот это для меня была загадка, с какой целью он это делает.
Д. ГАВРИЛОВ: Вы пять раз были в ШИЗО, когда отбывали срок. С чем это было связано? Особое отношение было в администрации колонии к вам? Или это связано с чем-то другим?
А. МОСКАЛЕВ: Когда из Тулы меня направили в новомосковскую колонию, где я отбывал срок уже до конца, обязан отбыть срок до конечного моего срока, через три дня меня забрали в ШИЗО. Никого из вновь прибывших они не трогали. Единственный, кого забрали – только меня. Я так думаю, скорее всего, были звонки из вышестоящего начальства, из ФСБ, чтобы начать репрессивные меры ко мне. И буквально через три дня меня посадили в ШИЗО.
Но причину, чтобы попасть в ШИЗО, даже озвучивать не стоит. Это просто из воздуха взято. Приходит сотрудник на карантин, когда я находился. По камере мы ходили в тапочках таких вот, в сланцах, которые с собой привозили. Он приходит, он называет мою фамилию: «Тебя вызывает начальник колонии». Ну, хорошо. Я одеваюсь, начинаю обуваться, и он же мне: «Так, ты еще будешь долго время тянуть? Давай быстро. В чем идешь, в тапках и иди туда, в этих в сланцах». Мне какая разница?
Я в сланцах захожу к нему в кабинет. И первое, на что прямо обращает внимание начальник колонии: «А почему ты в сланцах?» Все, это нарушение. Он прямо записывает, что это нарушение. Три нарушения – и тебя в ШИЗО. То есть они из воздуха, понимаете. Провокации были изначальные, чтобы найти причину, за что зацепиться.
Д. ГАВРИЛОВ: Ну, это повод. А настоящая-то причина? Почему?
А. МОСКАЛЕВ: Я еще раз говорю, что настоящей причиной были звонки из вышестоящих органов.
Д. ГАВРИЛОВ: А зачем это нужно?
А. МОСКАЛЕВ: Чтобы начать репрессии ко мне, давить, чтобы начать издеваться надо мной. Не просто ты пришел и отсидел срок два года, а чтобы тебе запомнился до конца жизни. Камера была размером два на один. Я ее называл «гробовая». Ну, два на один. Вот просто представляете, что это такое. Подвальное помещение. Тюрьма старая такая екатериновских времен, со сводами каменными, сырая, холодная, плесень кругом, полы гнилые. И самый страшный был холод. Это подвал был, холод, а тебе дали просто такую легкую накидочку, и все, больше ничего. Крысы были повсюду. И вылазили из гнилого пола крысы. Из канализации вылазили огромные крысы.
Подъем был в пять утра, и в девять вечера был отбой. Все это время кровать, шконка так называемая, металлическая, из арматуры, пристегивалась к стене. То есть ты не мог посидеть все это время. 16 часов я практически находился на ногах до отбоя. И когда был отбой, приходилось укутываться с головой вот этой тоненькой одеялочкой, просто как куколка, чтобы крысы не могли укусить. Я боялся, что занесут какую-либо инфекцию – потом вообще просто мрак. Там никакого лечения, медицинского никакого обслуживания.
Д. ГАВРИЛОВ: Я читал в вашем интервью, что вас сокамерники, другие заключенные, провоцировали на политические разговоры. По вашему мнению, это было сделано для того, чтобы для вас сшить новое уголовное дело, чтобы оставить вас в заключении.
А. МОСКАЛЕВ: Таких моментов было два. Первый был в Туле, когда я находился на тюрьме, когда меня посадили в камеру для троих, я третьим был. Двое заключенных. Один был из Московской области, а второй был узбек. И когда начинали разговор, мы с ним общались, ему было интересно, что, чего, почему, за что. И у меня сразу возникли подозрения, что человек не просто так выпытывает. И я знал об этом, что, да, могут подсадить в камеру такого человека, который будет спрашивать, а потом донесет на тебя, и могут сделать второе уголовное дело и еще сроки продлить.
Я ему сказал сразу напрямую: «У меня такое впечатление, что тебя не случайно ко мне посадили, чтобы ты слушал, о чем я говорю». Я ему сразу напрямую сказал. И что интересно, меня поразило, он даже не стал отрицать это. Он не стал отрицать. Он говорит: «Ну да. Если честно, то да. Перед тем, как тебя посадили к нам, меня вызвал начальник и сказал, что к вам сейчас подсадят человека, прислушивайся, о чем будет говорить». Он даже не стал таиться вообще просто.
Второй момент. Когда я уже после ШИЗО, два месяца я в ШИЗО находился в Новомосковске, меня все-таки выпустили и отправили в отряд… Отряд был где-то из 60 человек. Несколько человек было военных, которые были также заключенные по разным статьям, в основном за оставление части. У кого контракт заканчивался, они просто уходили. Контракт закончился и ушли. И где-то за два месяца до моего освобождения шесть-семь человек военных вызывали в администрацию колонии, где находились сотрудники ФСБ и сотрудники оперативные, сотрудники полиции, и их допрашивали именно по мою душу. Каждого отдельно вызывали и допрашивали.
Д. ГАВРИЛОВ: Я хотел вас спросить. У вас на каждом этапе была возможность принять решение, которое бы существенно изменило вашу жизнь. Например, в самом начале не публиковать антивоенные посты. После того, как у вас был штраф, снова отказаться и не публиковать антивоенные посты. Вы принимаете решение, которое предполагает, что ситуация ухудшится. Почему вы принимаете именно такие решения? Почему вы продолжали писать?
А. МОСКАЛЕВ: У меня было три выхода, когда находился в России, чтобы меня не тронули. Первый выход – это спиться алкоголем. Второй выход – сотрудничать с ними. Третий выход – стать серой мышкой.
Д. ГАВРИЛОВ: Они предлагали сотрудничать?
А. МОСКАЛЕВ: Предлагали. Я еще говорил в самом начале, когда они предложили…
Д. ГАВРИЛОВ: Вашей дочери.
А. МОСКАЛЕВ: Да, да, да. Это был единственный. После того, как я сказал так мягко, что сотрудничать не собираюсь, они поняли. После этого больше предложений не поступало. Четвертый – это уехать из страны. Вот эти. То есть меня это все не устраивало. Поэтому я принял решение, когда освободился, уехать из страны, конечно.
Д. ГАВРИЛОВ: А почему до этого вы не приняли такое решение, если вы понимали, что в этой стране невозможно высказывать свое мнение и нужно будет нести ответственность за это?
А. МОСКАЛЕВ: Я не собирался изначально сворачивать. Меня не устраивали эти варианты – стать серой мышкой или тем более сотрудничать, что-то в таком духе. Меня это не устраивало.
Д. ГАВРИЛОВ: В Ефремове вы были предпринимателем, вы были заняты в фермерском хозяйстве, в агропромышленном комплексе. Что у вас было? Чем конкретно вы занимались?
А. МОСКАЛЕВ: Фермерским хозяйством я занимался по молодости, после 20 лет, примерно в таком возрасте. Дальше уже стал немножко расти: фермерское хозяйство прекратилось, занимался предпринимательством, были торговые точки. Начинал с продуктов питания и потом уже перешел на строительные материалы.
Д. ГАВРИЛОВ: Продукты питания – это яйца, это мясо?
А. МОСКАЛЕВ: Нет, яйца нет. Мы занимались таким: колбаса, сахар.
Д. ГАВРИЛОВ: Это была перепродажа или это было собственное производство?
А. МОСКАЛЕВ: Нет, торговая точка, магазинчик небольшой был. Весь такой ассортимент – продукты питания. Потом на строительные материалы перешел. Занимался лесом. Было оборудование пилорамы. Ну вот в таком духе.
Д. ГАВРИЛОВ: А фермерское хозяйство тогда для кого? Это, собственно, для удовольствия, вот эти птицы, которые у вас были?
А. МОСКАЛЕВ: Нет, это уже после того, как я прекратил предпринимательством заниматься, просто решил посвятить свою жизнь воспитанию дочери, когда уже дочка появилась. И в семье горе произошло. Я уже не хотел больше заниматься предпринимательством. И дочка тут скоро появилась. Решил посвятить себя ребенку. После предпринимательства остался у меня участок, где база была, где строительные материалы находились. Чтобы она не пустовала, я здесь сделал такой небольшой зоопарк, мини-зоопарк.
Д. ГАВРИЛОВ: Почему не сложились отношения с матерью Марии? Можете ли вы об этом говорить?
А. МОСКАЛЕВ: Это очень личный вопрос. Не сошлись характерами, конечно. И с 3,5 лет я один воспитываю ребенка. У нас, во-первых, был гражданский брак. То есть мы не расписаны. Проблем никаких не было, в том числе чтобы там она настаивала, чтобы дочку забрать. Никаких проблем не было. Я ей сразу сказал, что ребенок останется со мной. Она даже не стала сопротивляться. Ребенок у меня поздний. Мне был 41 год, когда она родилась. Ребенок долгожданный, желанный. Я ей сразу сказал, лучше даже просто выкини из головы. Я говорю: «Ребенок останется со мной».
И больше того, когда мы с ней расстались, у нее еще дочка была – Даша (это ее сестра сводная, от первого брака у нее). Мы сошлись с ней, когда Даше было шесть месяцев, то есть практически грудная. И вот с шести месяцев я воспитывал ее и Машу. У них четыре года разница. И когда мы с ней разошлись, с супругой, она даже сама попросила: «Леша, ты не против будешь, если Даша поживет у вас?» Я говорю: «Ну как? Конечно, не против. Такой же ребенок, как и мой. В чем проблема-то?» И практически Даша жила со мной до десяти лет. Маше было шесть, а Даше – десять. У них разница четыре года.
Потом, когда Даше исполнилось десять лет, мама когда мало-мальски свою жизнь устроила… Я дал ей возможность устраивать свою жизнь. Ради бога, пускай девочки у меня живут. И когда Даше было десять лет, она постоянно начала названивать Даше: «Даша, приезжай ко мне. Давай будем жить вместе». Даша попросила: «Папа, можно я к маме поеду?» Как я могу запретить? Если есть желание… Я, вообще-то, не хотел. Я хотел, чтобы она до 18 лет, когда будет совершеннолетняя, закончит школу и потом уже пускай решает самостоятельно, как ей дальше поступить.
Но она вот в десять лет попросилась: «Я хочу к маме. Мама говорит, у нее там хорошо, хороший дом, бассейн». Она ей просто навешала лапшу на уши. Ну, а ребенок что понимает? Я говорю: «Ну, хочешь… Если желание есть – ну, ехай. Что я могу сделать?» Мама приехала, забрала ее. А Маша продолжала со мной жить.
Конечно, все эти фантазии про хороший дом и про бассейн – это, конечно, были сугубо фантазии. Деревенский старый сарай гнилой, а рядом пруд с тиной – вот все блага.
Д. ГАВРИЛОВ: А как мама отнеслась к тому, что Мария нарисовала такой рисунок, на уроке у нее получился, и вообще когда школа, учителя выступили?
А. МОСКАЛЕВ: Как отнеслась мама?
Д. ГАВРИЛОВ: Да. Была ли она в курсе, что происходит?
А. МОСКАЛЕВ: Не была. Не была вообще. Она вообще далека от политики абсолютно. Ей абсолютно на это наплевать. Больше того, когда Машу забрала она из приюта, находилась она с ней почти два года, пока я находился в заключении, я думаю, можно даже у Маши поинтересоваться этот вопрос поближе, она же с ней находилась.
Насколько я знаю, Маша рассказывала, что она даже не интересовалась ее жизнью: как ты с папой жила, как на уроках, какие были оценки, какая успеваемость, может быть, как папа тебя кормил. Абсолютно ноль. То есть она жила как в чужой семье. И мама всегда ей говорила: «Ну ладно, ты у нас все равно временно находишься». То есть абсолютно холодный человек. Это чужая семья для нее была и холодный человек абсолютно.
И больше того, ведь забрала она не по желанию ее, понимаете. Ведь когда встал вопрос, чтобы забрать ее из приюта, она начала отнекиваться: «У меня кредиты висят большие. У меня нет условий для жизни». То есть она не хотела ее забирать.
После того, как начались на нее звонки, давление со стороны администрации Тулы, со стороны органов опеки, со стороны Министерства образования, со стороны волонтеров, активистов, правозащитных организаций… Ей же закрыли кредиты ее. Ей сделали в этом сарае, где она проживает, ремонт капитальный. Мебель помогли завезли. И каждый месяц начисляли Маше на содержание на ее карточку деньги. Только после этого она согласилась забрать. Вот судите сами.
Д. ГАВРИЛОВ: Вообще, жители Ефремова, они говорят о политике?
А. МОСКАЛЕВ: Боятся. И не только жители Ефремова. Я думаю, это жители полной России. Они очень сейчас боятся. Потому что, насколько я знаю, журналисты после того, что со мной случилось, ездили и брали интервью в нашем городе, в Ефремове, и подходили к жителям: «Вы знаете, что произошло у вас?» А у нас городок небольшой, 35 тысяч населения. – «А вы знаете, что произошло с такими (называли фамилию), что ребенка из-за рисунка и папу его посадили?» И в основном никто не хотел давать интервью даже. – «Ой, извините, нам некогда. Ой, да, слышали, но ничего говорить не будем». Вот в основном такие. Люди напуганы, страшно напуганы.
И не только напуганы, но и много поддержки и СВО, и Путина, и его режима. Потому что я уже рассказывал, что, когда я Машу последний раз брал из школы, родители, которые стояли рядом, так они, наоборот, не то что поддержать, они, наоборот, меня надо посадить, ребенка забрать, что я неправильно воспитываю ее, непатриотично.
Д. ГАВРИЛОВ: С одной стороны, вы говорите, что о политике они боятся говорить, а с другой стороны, поддерживают войну.
А. МОСКАЛЕВ: У всех семьи. Кто-то работает в государственных структурах – боятся потерять работу. Я-то был независим от государства. Я никогда на его не работал, на государство. И более того, я был председателем уличного комитета по своим улицам, 10 лет находился. И меня же избирали жители, а не ставила администрация города. Занимался предпринимательством, своим хозяйством. То есть я не был зависим, чтобы мне могли там перекрыть что-то. А люди, действительно, может быть, боятся потерять работу и, конечно, зависимы.
Д. ГАВРИЛОВ: Мария, вы из Маши стали Марией. Это связано с возрастом уже, это связано с тем, что вы решили начать новую жизнь?
М. МОСКАЛЕВА: Думаю, и с тем, и с тем. Но большую роль играет возраст.
Д. ГАВРИЛОВ: И как вы сейчас себя ощущаете? И что думаете о том, что с вами произошло за это время?
М. МОСКАЛЕВА: Сейчас это обсуждать уже более спокойно, чем переживать это в тот момент. Сейчас это вспоминается больше как какая-то история, как рассказ уже прошедший. Каждый раз вспоминать это довольно интересно, как заново проживать этот момент.
Д. ГАВРИЛОВ: Это больно? Или это осталось как часть истории, как часть биографии?
М. МОСКАЛЕВА: Как часть биографии. После пережитого сейчас это уже лично для меня не так страшно вспоминать, потому что это уже прошло.
Д. ГАВРИЛОВ: Какие планы на будущее здесь, во Франции? Или, может быть, вы собираетесь переезжать в другую страну?
М. МОСКАЛЕВА: Я не могу строить планов абсолютно никак. Сейчас такое продвижение идет. У меня презентация была книги с моими иллюстрациями, интервью. Это очень хорошо.
Д. ГАВРИЛОВ: Сейчас нет времени подумать.
М. МОСКАЛЕВА: Подумать. Когда-то, понимаете, я интересовалась писательством, я писала рассказы. В последнее время, когда я жила в Армении, я писала портреты, писала на заказ. Сначала думала, может, писателем стать, может, художником. Художество мне нравится. И сейчас, может быть, в этой сфере. Но для меня это немного скучновато – просто писать портрет. Может, активистом, журналистом. Не знаю. Просто не знаю сейчас.