«Один» Дмитрия Быкова: Хржановский и «Дау»
Я не исключаю, что встреча Путина и Трампа приведет к громкой ссоре, не исключаю того, что она приведет к полному миру и взаимным комплиментам, которые выразятся вплоть до обещания выдать России всех диссидентов. Я не исключаю, что Трамп пойдет полностью на поводу у гэбэшного вербовщика, но я прекрасно понимаю, что никаких долгих и прочных чувств между ними быть не может…
Поддержать канал «Живой гвоздь»
Д.БЫКОВ: Здравствуйте, дорогие друзья. Сегодня мы с вами – по случаю 50-летия Хржановского и 70-летия Сорокина – поговорим об их проекте «Дау». Сорокин, правда, довольно быстро из сценаристов картины переместился в благодарные зрители, но 50-летие Хржановского в любом случае – серьезный повод, чтобы поговорить о судьбах этого поколения, следующего за замечательной советской новой волной. На десять лет ее младше, на десять лет младше Тодоровского и Балабанова. Даже больше, на 15 лет. Что из себя представляет когорта людей, чье становление и самая ранняя молодость пришлась на перестройку и начало 90-х.
Есть о чем говорить. Самым интересным, безусловно, человеком в этой когорте мне представляется Хржановский. Он вообще один из немногих гениев, которых я видел живьем. Но гений – это не значит человек, создающий совершенное или, по крайней мере, приятные для осязания или просмотра вещи. Гений пролагает пути и создает новые парадигмы. Кроме того, у гения другие критерии. Мне кажется, что тот жанр, который создал Хржановский, он мне еще, кстати говоря, очень близок. Я давно ношусь с этой идеей, что проза будущего – это не нарративы, не описание, а прохождение. То есть вы получаете указания, что вам надо делать; не читаете описание чужой любви, а сами, пользуясь инструкциями чужого автора, проживаете влюбленность, ссору, первый секс, разлуку, воссоединение. То есть, иными словами, из жанра описания это переходит в жанр компьютерного прохождения. Точно так же фильм «Дау» задает новую парадигму кино, когда актеры погружаются глубоко, предельно глубоко в новую реальность.
Это новый жанр, его нельзя расценивать с позиций жанров традиционных. Погружаются в среду, имитированную до мелочей, до денег, до белья, и в ней начинают жить и действовать совершенно не по сценарию. В сценарии есть некоторые вводные – родственные отношения, «это ваш сын», «это ваш муж» А дальше ситуация или импровизируется, или искусственно провоцируется режиссером.
Я должен сказать, кстати, что в фильме «Дау» жива атмосфера советского научного кино, в которой сочетается футуризм, такая футурология, чувство будущего с крайней жестокостью эксперимента, с крайне жестоким подходом к реальности. До этого был, пожалуй, всего один фильм, сопоставимый немного по атмосфере, по степени таланта с «Дау». Это «Научная секция пилотов» и особенно «Конструктор красного цвета» Андрея И, Андрея Хорошева. Они с Хржановским, мне кажется, могли бы друг друга понять.
Я совершенно не знаю, что сейчас с Андреем И, что сейчас он делает. Сейчас, кстати, посмотрю, а то что-то давно я не набирал его имени в поисковике. Тоже он вызывал такое же ощущение абсолютной чужеродности и бесчеловечности. Он хорошо постарше Хржановского, ему сейчас 66 лет. Последние сведения – он открыл свою режиссерскую студию, а больше режиссерских работ у него в ближайшее время нет. Он ушел, как и предполагалось, сначала в политику (не очень удачно), а потом – в документалистику. Но для меня холодный научный подход Андрея И и Ильи Хржановского к искусству как к эксперименту – это квинтэссенция модерна. Модерн – не самое приятное время и занятие. Мы поговорим о Хржановском и о том естественно-научном подходе к кинематографу, который он воплощает.
Я поотвечаю на вопросы. Очень многие поздравляют, другие сочувствуют (и то, и другое – без всяких оснований) по случаю моего заочного ареста, объявления в международный розыск, всякого рода вопросы о том, за что я сподобился. Сподобился я за участие в одной программе «Честное слово» с Нино Росебашвили, там мне инкриминируются фейки об армии. Полное вранье, что я не подавал сведений как иноагент. Я не ставил плашку как иноагент, а сведения я все честно подавал, тем более что я русских денег и не тратил.
Что касается этого ощущения, то я и до этого знал, что я некоторые страны посещать не могу. На посещении других стран это никак не скажется. Меня многие предупреждают, что меня будут пытаться достать, достать не обязательно законным путем: будут пытаться выманить куда-то, будут пытаться здесь уничтожить. Это лишний раз напоминает мне о том, что я здесь нужен. И спасибо за то, что пишете мне об этом.
Конечно, как говорил Пастернак, покупать себе правоту неправотой времени – последнее дело. И действительно, как-то все время видеть критерий своей значимости в этой всей репрессивной практике смешно. Я и так о себе достаточно хорошо думаю. Другое дело, что это в самом циничном смысле способствует не то чтобы капитализации, но как-то поднимает мое значение в глазах студентов, коллег. Мне уже начальство предложило продемонстрировать, что я ни от кого не прячусь и прочесть лекцию о феномене заочного ареста: что чувствует человек заочно арестованный, как он вообще ощущает эволюцию аватара, оставшегося на родине. Это интересно, у меня уже набирается целый букет лекций по репрессивным практикам, поскольку я уже читал курс «Поэтика тюрьмы и каторги в русской литературе». Это было, начиная с протопопа Аввакума, довольно широкий спектр текстов. Тюрьма ведь – одна из самых главных русских тем. Очень трудно найти в России писателя, который бы не сидел. И совсем невозможно найти писателя, который бы не подвергался никаким репрессиям. Либо у него родители сидели, как у Трифонова или Аксенова. Либо его самого вызывали в Большой дом, как Стругацких: на допросы по делу Мейлаха и не только его. Либо его арестовывали заочно, что, наверное, есть самый мягкий вариант. Хотя и очные аресты в моей практике тоже были, в связи с газетой «Мать».
То есть тюрьма в России – экзистенциальная тема, тема, которая проверяет человека, его установки и правила. Она присутствует в жизни всегда. И, конечно, самый страшный страх русской жизни – это тюрьма, она страшнее смерти гораздо. Потому что в тюрьме с вами могут сделать абсолютно все, что угодно; в том числе и вещи, которые намного хуже смерти – заставить стучать, предавать, вас могут сломать.
У меня была лекция про ссылку как такой паллиатив изгнания, как модель будущей высылки – применительно к Бродскому и Солженицыну. Была лекция про домашний арест, и она совпала с выходом проекта Семена Слепакова. Была лекция про тюрьму и каторгу, их стокгольмский синдром, который они сформировали у Достоевского. Вот теперь, видимо, будет лекция про заочный арест, которую я намерен сделать вступительной по очередному курсу по тюрьме и каторге в русской литературе. Это интересное ощущение, потому что… у меня в романе «ЖЗЛ», который я передумал печатать, это пятая часть «Нулевых»: там «Списанные», «Убийцы», «Камск», «Американец» и «ЖЗЛ». Потому что войны я не предполагал, а война случилась, и книжка отражает новую часть русской реакции, русской реальности 21-го века, «ЖЗЛ».
Там, собственно, роман о раздвоении личности, где главный герой – формально или неформально (там не объясняется, как) – устроил себе раздвоение судьбы. Как выясняется, скажем, например, в моем рассказе «Зависть»: Ахматова не могла решить, эмигрировать или нет, и ей Лурье сделал голема. Голем поехал в эмиграцию, а она осталась в России. Потом они встретились в 1962 году в Париже и сравнили свои судьбы. Там есть одна такая темная отметина, темное пятно в ахматовской поездке в Париж: она вызвала к себе Лурье, и они нашли ее двойницу. Видимо, он ей понадобился, чтобы организовать встречу, чтобы они не аннигилировали при встрече. Хороший рассказ «Зависть», я его люблю более-менее.
Вот здесь такая же история: герой раздвоился, один сел, а второй пишет роман из серии «ЖЗЛ» об участнике СВО, и этой ценой он спасается. Потом они сравнивают. Мне, грешным делом, нравился этот роман, пока я его писал. Он небольшой совсем. Но я потом решил его не публиковать. Наверное, потому что у меня нет опыта жизни в России после начала войны. Она очень изменилась. Я примерно понимаю, что там происходит, мне много пишут. Я могу восстановить, представить этот опыт. Может быть, когда-нибудь я его напечатаю, бог весть. Но пока, мне кажется, что это как-то не совсем честно было бы. Хотя все, что происходит с героями как в легальной, так и в тюремной части, я описал. Не надо же быть достоверным, я могу придумать. И я все это придумал. Но я потом решил, что настоящий писатель – это тот, у которого что-то лежит в столе. Вот когда все закончится, я тогда «Нулевые» напечатаю полностью. И любимый мною «Камск» про восстановление утонувшего города, и «Убийц», которые мне тоже нравятся (про дело Иванниковой, про Тоню Федорову). И, наверное, «Американца» напечатаю, сильно исправив, потому что его я писал еще в 2016 году, еще задолго до своего отъезда. Теперь у меня есть большой личный опыт, с помощью которого можно эту тетралогию довести до ума.
У меня хорошо вырисовывалась аббревиатура – «Списанные», «Убийцы», «Камск» и «Американец», такая «СУКА» получалась забавная. Но «ЖЗЛ», пятая часть, напросилась. Нельзя было об этом не написать. Я с большим мстительным чувством писал этот роман, полгода он у меня занял. А потом я решил, что ладно, может быть, со временем, я и напечатаю его. Но сделать лекцию об этом состоянии раздвоенности я могу. Когда один Дмитрий Быков, который им всем мерещится, у них там посажен, в розыск объявлен, пытаем, допрашиваем, убиваем, выставлен на всеобщее посмешище, а другой живет и работает здесь, но чувствует это эхо, которое его преследует. Это интересный опыт, для писателя интересный. Как говорил Андрей Синявский: «Писателю и умирать интересно». Ему это якобы какой-то лагерник сказал, но думаю, что он выдумал это сам.
В любом случае, опыт заочного ареста, объявления в розыск, разнообразной клеветы (потому что никаких фейков об армии я не распространял), – все это жутко интересно как опыт, и это позволяет мне как-то себя тоже не то жертвой считать… Какая там я жертва по сравнению с тем, что происходит в Украине? Но это позволяет мне считать себя вовлеченным в процесс. А это приятно. И наверное, если я эту лекцию прочту, по крайней мере, один положительный результат происходящего будет налицо: я заполучу, по крайней мере, несколько еще студентов на мои курсы. Ведь, понимаете, писатель, преподающий в универе, его ценность определяется количеством людей, которых он способен завлечь на свой семинар. Прежде всего этим. Я никогда не исходил из того, что ценность писателя и его литературы следует исчислять количеством людей, явившихся на его лекцию или творческий вечер. Как говорил Шостакович: «Гениальную музыку Локшина пришло послушать пятнадцать человек». Но это не умаляет музыки. Это была премьера первой симфонии.
Соответственно, качество современного автора… А вот еще сынок пришел вас всех поприветствовать. Скажи людям, что ты рад всех видеть. Не стесняйся, скажи уже что-нибудь. Это именно Шервуду принадлежит стихотворение, которое я сделал своим девизом:
Моя группа «Роллинг Стоун»,
Мой отец вомбат.
Он заочно арестован,
Но не виноват.
Спасибо, это приятно. А вообще, иди: получается, что я за твой счет покупаю себе лайки, шеры и репосты. Потом приходи.
Значит, Шервуд как раз доказывает мне, что качество писателя определяется не его читателем или тиражами, а его детьми. Если ты с удовольствием пишешь, то ребенок будет повторять твой опыт.
Собака рвется к ребенку. Ну выпустим собаку. Я вот тоже не знаю, чего ей хочется: то хочет лежать у моих ног, то хочет бежать к бэбзу.
Так вот, качество профессора определяется качеством студентов, которых он смог привлечь. Не на каждой кафедре есть автор, который находится в розыске. Более того, он и в розыск попал только потому, что назвал атаку на мирных жителей атакой на мирных жителей. Вот, собственно, и все. Поэтому, я надеюсь, ко мне придет некоторое количество новых студентов, которые уже сейчас мне пишут. Вчера они явились ко мне в гости с бутылкой медовухи. Медовый немецкий ликер такой: я хотя и не пью, запах был абсолютно упоителен. Кстати, одна замечательная девочка, которая у меня слушала курс триллера, сказала: «Ваш курс заставил меня заглянуть в себя, и тот ужас, который я там увидела, был страшнее любых кошмаров». Да, наверное, такую реакцию я могу спровоцировать. Пока итог у этого один – довольно бурная капитализация, выражающаяся в довольно-таки двузначной цифре приходящих ко мне студентов. Я надеюсь, что мы влезем в одно помещение.
Почему они хотят прийти, я могу понять. Им интересно получать российскую информацию из первых уст. А у меня этот курс – «Russia Now» – будет сопровождаться лекциями очень занятных людей. Володя Кара-Мурза, который дал согласие приехать, он будет живьем. Илья Яшин, который выйдет по Zoom. Дмитрий Крымов, который будет рассказывать о развитии русского театра по Zoom. Артур Смольянинов будет рассказывать о развитии русского кино. Ирина Литманович, которая будет рассказывать о русской мультипликации и книжной графике. Довольно серьезная команда… Таисия Найденко, которая будет рассказывать о новой юго-западной школе. Как говорил Юрий Пилипенко, главный редактор нашего «Собеседника»: «Качество журналиста определяется количеством его добрых друзей, которым он может позвонить среди ночи и узнать их экспертное мнение». Да, у хорошего человека много хороших друзей, готовых ему ответить – формально или неформально.
«Чего вы ждете от встречи Трампа и Путина?» Я могу позволить себе ничего от этого не ждать, у меня абсолютно четкая картина. Я обсудил ее с некоторыми экспертами, которых я уважаю весьма. И мы пришли к выводу, что им не удастся договориться ни о чем, Трампа это сильно разозлит, и он обязан будет действовать. Вот такие, видимо, наиболее отдаленные, примерно на осень-зиму, последствия. Что касается неожиданностей, то, конечно, самой большой неожиданностью был бы арест Путина на Аляске. Но от Дональда Трампа этого ждать не приходится. Это человек, который умеет и любит устраивать сюрпризы, но, как было сказано в свое время у Гиппиус, «невысокая природа колдовских его забав: то калоши, то погода, то Иванов Вячеслав».
То есть это не будет чем-то из ряда вон выходящим. Они могут договориться без Зеленского об обмене, то есть об отъеме территорий. Естественно, что Зеленский не может этого по конституции принять, для него конституция, в отличие от Путина, не пустой звук. Кроме того, Зеленский не является диктатором Украины, не является ее владетелем, самовластительным злодеем. У него много пороков, но одного нет точно – он не абсолютный начальник, каким, по слухам, называл Путина в разговоре Ильхам Алиев. Не думаю, что Зеленский сможет волевым усилием принять любой мир. И главное, не думаю, что он хочет.
Поэтому, что бы ни было решено на Аляске, судьбу войну, судьбу Украины будет решать украинское население, украинский народ, вполне заслуживающий этого гордого имени. Хотя как термин исторический или социологический «народ» не корректен, как комплимент – вполне.
Я не исключаю, что встреча Путина и Трампа приведет к громкой ссоре, не исключаю того, что она приведет к полному миру и взаимным комплиментам, которые выразятся вплоть до обещания выдать России всех диссидентов. Я не исключаю, что Трамп пойдет полностью на поводу у гэбэшного вербовщика, но я прекрасно понимаю, что никаких долгих и прочных чувств между ними быть не может. Сейчас нарочно пустых, в общем, людей назначают во власть, чтобы сквозь них была видна история – силовые линии, действующие исторические законы. И по этому историческому закону Запад не сдаст Украину, Запад не пойдет на поводу ни у какого ядерного шантажа. Просто потому что для Запада это было бы самоубийством, а к самоубийству, насколько я понимаю, он не готов.
Каков бы ни был результат этой встречи, эта встреча, по большому счету, создает информационный шум, она отвлекает от реальной повестки, с которой Запад действительно сталкивается. Он действительно сталкивается и в случае Израиля, и в случае Украины, в случае вообще всего того исторического огромного разлома, который мы сегодня переживаем. Но, поскольку думать об этом разломе призваны философы, социологи и писатели, власть отвлекает от него внимание вместо того, чтобы всерьез, интеллектуальным прорывом коллективным, преодолеть эти вызовы. К сожалению, мы никаких пока интеллектуальных подвижек в этом плане не видим, их не намечается. У нас был король-нарратор, есть король-нарратор во многих отношениях. Следующая стадия – король-мыслитель. Король-нарратор – тот, кто создает сюжет для нации, отвлекая ее внимания от происходящих вещей. А король-мыслитель – тот, кто пытается задавать пути развития нации и пытается интерпретировать происходящее. Не нужно мне говорить, что массы никогда такого короля не поддержат. Представление о массах как о быдле – пошлое представление. Мне кажется, что люди соскучились по интеллектуалу, причем не только во власти, но и во всех сферах жизни; по человеку, который способен ответственно мыслить и ответственно планировать. Думаю, что 2030-е годы как раз под знаменем такого человека и пройдут.
«Есть ли у вас информация о проектах Хржановского после остановки проекта «Бабий Яр»? И знаете ли вы, когда ожидать оставшиеся части «Дау»?»
Я знаю, что готов фильм-матка, трехчасовой «Дау», который выдержан строго в имперской стилистике. Его Хржановский будет представлять на одном из крупнейших фестивалей. Посмотрим, на каком именно. Он работает над монтажом и перемонтажом фильма, но, понимаете, «Дау» – это три года материала, это три года материала, который можно монтировать, комбинировать, складывать их бесконечно. Это один из тех проектов, над которыми можно работать всю жизнь. Никаких масштабных замыслов, подобных «Бабьему Яру» в Киеве, у него сейчас нет, насколько я знаю. Но есть идеи других фильмов. Хотя снимать фильмы в традиционном смысле с началом, концом и актерами он, я думаю, уже не будет никогда. Он довольно далеко вышагнул за пределы традиционного кинематографа.
«Вот сейчас захотелось еще больше прочитать «ЖЗЛ»». Спасибо, Даша. Прочтете обязательно. В «ЖЗЛ» самое интересное, на мой взгляд, то, как главный герой начинает понимать и оправдывать зетника, начав писать о его жизни. Зетник тоже рано попал в тюрьму по обвинению в изнасиловании, которого не было. Сама история с этим изнасилованием списана с реальности, хотя многое там и допридумано. Там как раз учительница говорит: «Я как его увидела – такой мальчик хорошенький, беленький, – то поняла: беспременно ему сидеть». Вот он вышел благодаря СВО, пошел благодаря добровольческому своему призыву туда. Там он постепенно превратился в монстра. Но, описывая этого монстра, главный герой начинает его любить и оправдывать во всем. Это довольно страшная история, мне было очень интересно все это писать. В романе все кончается гораздо лучше. Я думаю, что и в реальности скоро так будет. Я думаю, что 2030-е годы в России будут очень интересными и привлекательными для многих стран. Многие поедут в эту новую Россию. Будут пытаться ее переформатировать, спасти, там будет такое поле экспериментов. Но, к сожалению, еще плодоносить способно чрево, которые вынашивало гада: без хунты не обойдется. Эта хунта в конце 30-х устроит миру четвертую мировую войну. Недолгую, на этот раз без долгих подготовок: это будет превентивный ядерный удар – по Европе ли, по одной из стран НАТО или по Америке. После чего мировая архаика в лице России, если у нее еще будут к тому времени союзники, потерпит сокрушительное поражение, сравнимое с 1945 годом. Но этот 45-й год, будет ли он таким же радикальным, таким же полным, как тогда? Сможет ли он указать миру пути? Я буду еще не старым человеком, мне будет 78 лет. Но я надеюсь, что все закончится раньше.
Понимаете, важно дожить не для того даже, чтобы увидеть. Важно дожить, чтобы поучаствовать. Русская жизнь в 30-е сулит нам немало увлекательных сюрпризов, но главное – попытаться остановить очередной повтор русского реванша. Все эти разговоры – «мы бы победили, но нам не давали», «наш солдат лучший в мире, но у нас компрадорская элита», «все были коррумпированы, а то бы мы всем рожи начистили». Вот им, казалось бы, дали возможность начистить рожи. Но им все мало, им недостаточно. Пока не будет в России публичных казней, они не успокоятся. Но при Иване Грозном были публичные казни, но страна после этого оказалась в полноценной долгой Смуте и была радикально переформатирована. Правда, опричнина осталась во власти все равно. Я думаю, что единственная возможность как-то Россию спасти как географическое понятие – это упразднить опричнину, вырвать ее с корнем. Садомазохистская, сатанинская секта должна быть искоренена. Это очень мучительный вопрос, дело в том, что садомазохизм вообще – увлекательная штука. Но надо найти какие-то другие механизмы сексуального возбуждения, кроме пытки. Другие механизмы удовлетворения, кроме онанизма. Нужно начать что-то строить, кого-то любить. А для этого, видимо, нужно наконец оценить себя как часть мирового спектакля.
«В преддверии очередной бюрократической встречи, якобы что-то решающей, как вы думаете, перестанут ли люди полагаться когда-нибудь на профессиональных политиков?» Это уже случилось. «Профессиональный политик» остался в ХХ веке. Сегодня есть две категории политиков. Это силовики, то есть люди, которые попадают в элиту в результате переворота или в результате гражданской войны, или в результате войны внешней. То есть их легитимация происходит на фронте. И есть вторая категория людей – люди, которые политику имитируют. Это герои «общества спектакля», по Ги Дебору. Это такие люди, как Зеленский, которые оказываются во власти сначала как актеры, а потом вынуждены играть роль национального лидера (и играть ее, по-моему, гениально). Это другая категория людей, как Трамп, которые создают информационный шум. Как шоумен он, по-моему, Зеленскому в подметки не годится. Но как создатель шума и дезориентатор масс он справляется прекрасно. Отсюда и главный трампистский лозунг: «Не слушайте, что он говорит; смотрите, что он делает». То есть он должен все время отвлекать внимание масс от тех абсолютно хищнических действий, которые он собирается предпринимать.
Вот эти пока две категории людей заменяют профессионального политика. Но нужен, конечно, мыслитель. Даже если это будет манипулятор, даже если это будет человек класса Бжезинского, выдающийся международный интриган; даже если это будет человек реальной политики, предельный циник, человек типа Никсона… но все равно это должен быть думатель, а не имитатор. Я думаю, что политик греческого типа, политик античных времен, который был немного философом всегда и консультировался с философами – это политик пришедшего времени.
Ведь как эволюционировал человек? Стругацкие очень точно сказали, что на смену человеку умелому должен прийти человек воспитанный. Человек разумный – это довольно условное обозначение, его трудно называть sapiens, трудно называть «разумным», потому что его эмоции, его наслаждения довлеют ему, доминируют в его выборах. Современный человек все делает ради эмоций, а не ради результата. Даже богатство важному ему ровно в той степени, в какой позволяет ему испытать определенный эмоциональный подъем. Большинство современных людей – адреналиновые или дофаминовые наркоманы. Это люди, которые от своего гормона радости, азарта и возбуждения зависят больше, чем от доводов рассудка. Я бы и назвал современного человека… не знаю, как это на латыни будет… в общем, homo sensibilis. Человек, который больше зависит от своего сексуального удовлетворения (а в этот раздел у него попадает все, вплоть до обогащения) гораздо больше, чем от доводов разума. Интеллектуальные наслаждения этому человеку пока еще в значительной степени чужды. Человек, которому решение сложной задачи доставляет больше радости, чем подчинение, доминирование, изнасилование, и так далее, – этот человек еще только на подходе. Но он появится, безусловно. Это нормальная стадия человеческой эволюции.
Понимаете, чтобы сыграть сонату Бетховена, нужна клавиатура, а этой клавиатурой – эмоциональной или интеллектуальной – у современного человека практически нет. Он играет на одной струне, и струна эта чувственного наслаждения. Значительная часть людей получает это чувственно наслаждение все-таки от секса, а не только от изнасилования, не только от доминирования. Далеко не все эти люди видят идеальный мир как мир Донбасса (то, что там построено сейчас), когда они пытают на подвале, оттягиваются, а потом идут в ресторан, отжатый у местного бизнесмена, и там устраивают Валгаллу: жарят мясо и пьют вино (или что-то покрепче). Далеко не для всех людей действуют эти наслаждения – садо-мазо и попойка.
Есть, конечно, более сложные случаи, но тем не менее, для большинства современных людей, для современных homo квази-sapiens главное наслаждение – подчинять, доминировать, демонстрировать мачизм и альфа-самцовость. Или наслаждаться пассивно, то есть тем, что ты не создал. Пассивное наслаждение для меня (хочу это подчеркнуть, потому что многие люди видят все только через призму секса) – это не пассивный гомосексуализм, нет. Пассивное наслаждение в данном случае – это экстенсивное наслаждение; когда ты наслаждаешься не тем, что ты сделал. А радости труда; то, что Мандельштам называл «блуд труда»; удовольствие от решения сложной задачи, ответ на сложный вызов, творческая радость, создание текста или стишка, – эта радость доступна людям, которые вообще имеют навык творчества. Потенциально каждый человек его имеет, поэтому, может быть, это будет все-таки homo creativus; может быть, это будет человек, чья главная задача – создавать. У меня в «Интиме» как раз главный герой говорит: если у вас нет внутренних личностей, если вы не сумели их себе нарисовать, вы просто не стали полноценным человеком. Господь стал Господом, когда у него появился человек, способный в него верить. Равным образом, пока вы не имитируете Господне поведение в главном, пока вы не становитесь сотворцом, пока вы не сотворили себе внутреннюю команду из пяти человек (там подробно объясняется, почему именно пять человек, почему это такая константа; почему у нормального человека внутри живут пять человек, не двое, не шестеро… и кто эти пятеро – подробно там объясняется со ссылками на большой научный аппарат), пока вы не создали себе возлюбленную, пока вы не создали себе коллег, вы не можете претендовать на звание полноценного человека.
Может быть, это будет homo creativus. Но в любом случае, современный человек, называющийся себя «разумным» без всяких на то оснований; человек, для которого есть два наслаждения – подчинять и размножаться, – этот человек далеко еще не венец творения. Человек же, понимаете, должен в эволюции принимать активное участие, потому что это такая сущность самотворящая. Почему он является венцом эволюции? Он самое последнее творение божье, которое является чистым божьим промыслом. А дальше в процесс эволюции включился человек. Он начал продвигать ее дальше, и он должен создать как минимум три новых разновидности человека. Первое – это человек творческий, который создает у себя многих новых личностей и ими манипулирует. Во-вторых, это человек, условно говоря, воспитанный, то есть человек моральный. Мораль надо себе устанавливать или объяснить, по крайней мере, каков категорический императив наших действий. И третий аспект, который от человека требуется, – это его постепенное сращивание с машиной. Конечно, он должен придумать себе какие-то новые писательские или не писательские, но какие-то новые навыки, которые позволят ему взаимодействовать с искусственным интеллект.
Искусственный интеллект меня, кстати, очень разочаровал. Я поговорил с «чатом пять», и вот что меня разочаровало больше всего. Все эти искусственные интеллекты очень хорошо могут суммировать данные, но уловить тот момент, когда количество переходит в качество, они не могут. Они думают, что в России будет усиливаться террор. Естественно, я начал обсуждать с ними будущее России, это в первую очередь. И террор будет усиливаться, конечно, но он будет переходить в следующее качество террора, как и население будет переходить в следующую категорию рабства. Высшая ступень раба – это раб иронический, который рассказывает анекдоты, который смеется господину в лицо. Главные герои Шекспира, помимо трагических персонажей, стоящих в центре действия, – это шуты. Шут – мастер полноценного диалога. Больше того, шут – единственный посредник между королем и фатумом, королем и судьбой. Вот так играл его Даль в фильме Козинцева «Король Лир». Там два героя – Ярвет и Даль.
Следующая стадия русского рабства…. Помните, была такая замечательная книга покойного Глеба Павловского – «Ироническая империя»… Так вот, следующая стадия русского рабства – это иронический раб. Я тоже согласен с Блоком, что ирония – не борьба, а, скорее, разложение. Он цитирует Некрасова: «Я не люблю иронии твоей…» и объясняет, почему не любит. Ирония – не бунт, а форма компромисса. Но с иронии начинается прозрение. Мне кажется, что ChatGPT совершенно не понимает того, что в России сейчас одновременно вырастают два очень важных процесса. Первое – это степень насмешливости относительно власти, когда всерьез не воспринимается ни ею, ни ее посредниками, ни ее поддаными ни одна инициатива. Но вторая вещь, которая чрезвычайно тоже заметна и многое определяет, – это даже не насмешка, а презрение к себе, презрение к себе и к власти. В России сегодня потому так много депрессии и самоубийств (да и за пределами страны тоже), что современному человеку не за что себя уважать. Мне, кстати, всегда смешно, когда говорят: «Вот, какой самовлюбленный…». Так самовлюбленность – нормальное состояние человека.
Помните, у Синявского в «Пхенце» сказано: «Что же мне делать на свете, как не любоваться собой?» Надо ценить себя как божье творение, как собственное творение, уважать себя за то, что вы из себя представляете. А современному человеку практически не за что уважать себя: он – игрушка страстей, он зависим от слишком большого количества недемократических лидеров. Поэтому дефицит самоуважения в мире, дефицит чести в том числе (потому что честь – это самоуважение прежде всего) очень скоро приведет к решительным и масштабным сдвигам. А ChatGPT уверен, что репрессии будут нарастать. Он не понимает, что вечно давить нельзя даже на воздух. Рано или поздно молекулы прильнут, примкнут друг к другу. Невозможно вечно наращивать рабство, в какой-то момент рабство переходит либо в бунт, либо в самоубийство. А ChatGPT многому научили, но законам диалектики его не научили совершенно. А ведь именно законы диалектики, пресловутый переход количества в качество – основа истории. Но чувство истории иррациональное, его нельзя воспитать. Больше того: у меня тут стоит полезная книжка «Кризис марксистской философии». К сожалению, кризис марксизма выражается в том, что марксизм учитывает главным образом материальные причины. ChatGPT – стихийный марксист.
Самое печальное в том, что он, в отличие от человека, не занят продвижением собственной эволюции. Он накапливает информацию. Но улучшить навыки он не может. Он улучшает их в одном направлении – он надувает щеки, у него все больше понтов, он научился ставить несуществующие ссылки, пересказывать несуществующие книги. Он ведет себя как студент, но такой, целью которого является как можно скорее свалить сессию, а никоим образом не получить образование. В этом плане ChatGPT – тоже современный homo sensitives, он хочет получить как можно больше удовольствия, плюшек, поощрений, скачиваний, лайков, шеров, репостов. Может быть, хочет побыстрее уйти на студенческие каникулы, как мы все мечтали. Но обрести знания и с их помощью понять будущее он не хочет. Ему не прописали это желание. Наверное, потому что его делали без любви.
«Боитесь ли вы результатов встречи на Аляске?» Нет. Есть ощущение, что встреча на Аляске ускорит прозрение. Прозрение не Трампа, он прозревать не умеет. Ускорит прозрение коллективного Запада. В этом плане да, какие-то результаты возможны.
«Вы упомянули идею короля-мыслителя. Раскройте, чем эта идея отличается от просвещенного абсолютизма?» Главная цель просвещенного абсолютизма – наиболее совершенные способы удержания власти, а вовсе не оптимального развития страны. Не надо так уж верить просвещенным абсолютистам. Они только декларируют, что король-мыслитель, а королева или принцесса вроде Екатерины Второй, «громоподобная царица киргиз-кайсацкия орды», мудрость которой несравненна… Не надо думать, что их цель – интеллектуальный рост нации. Нет, их цель – удержание власти наиболее утонченными и наименее садистскими, но все же способами.
Концепция «просвещенного абсолютизма» – в ней главное слово «абсолютизм», а не «просвещенный». Нам нужна концепция такой власти, которая думает не только о самосохранении. Иными словами, которая вообще не думает о самосохранении, а думает о развитии нации. Хотя «нация», на мой взгляд, – устаревшее понятие, но оптимизировать развитие человечества. В этом плане выборы властителя приобретают, я думаю, все более символическую роль, а сам властитель обладает все более символической функцией. Конечно, решение человеческой судьбы в будущем пойдет по пути максимальной субъектности подданых, наделение подданных наибольшей ответственности. И, конечно, абсолютизм – идея отмершая, абсолютно безнадежная.
Король-мыслитель – такой организатор летучки, если угодно; организатор производственного совещания, в котором участвуют все эксперты. Вот, собственно, в «Интиме»… я почему об этом говорю? Потому что я сижу внутри романа, меня продолжает его проблематика мучительно волновать. Так вот, в «Интиме» героиня высказывает (незадолго до ее упразднения, до убийства) такую мысль, что главная задача молитвы не в том, чтобы просить бога. Молитва в идеале – это летучка, это производственное совещание, на котором богу дают совет: «Я бы сделал так», «Господь, если не возражаешь, я бы сделал вот это». Господь – это диспетчер молящихся, который выслушивает мнения и говорит: «Да, вот это ничего». Надо просить не для себя, а предлагать рационализацию. Условно говоря, так. Молитва – это, безусловно, разговор с богом, но это разговор эксперта с директором, а не разговор раба с господином. Вот такую формулу надо принять, потому что в конце концов люди – субличности бога. В каждом из нас наличествует несколько молекул божественного. И именно поэтому людей тянет друг к другу. Их тянет к тому, в ком божество совпадает большинство. В ком больше всего бога, тот больше всего и притягателен. И люди потому и чувствуют взаимное тяготение, потому и узнают друг друга, потому и возникает феномен любви. Мы узнаем в людях божественное присутствие. А если его там нет… Оно может быть разным. Это может быть красота. Кстати говоря, та же сексуальная притягательность – это именно притягательность того, с чем хочется слиться; то, во что хочется погрузиться. И чем больше в человеке бога, тем он более привлекателен для окружающих. Привлекателен в том числе как и объект употребления, использования.
И взаимное тяготение нас – это тяга большинства дополнится до божества. Тяга создать из 34 птиц стаю под названием «семерка». Или из семи птиц. Я думаю, что это довольно очевидные вещи, но как раз абсолютизм как способ управления можете оставить в глубоком прошлом. Абсолютизма больше не будет никогда.
«Как отличить плохие стихи от хороших? Как определить понятие фельетона в наше время?»
Как вы понимаете, с фельетоном проще. Потому что фельетон – это остроумная, комическая, пародийная, газетная заметка, в которой главным приемом воздействия является ирония. Соответственно, главным приемом является не публицистическое отрицание или негодование, а доведение до абсурда. Я сейчас составляю книжку своих стихотворных фельетонов разных лет, что Житинский, вслед за Сашей Черным, предложил называть «сатирами». Грех сказать, я к 60-летию (если доживу) готовлю трехтомник стихов. В первом томе будет лирика, во втором – поэмы и баллады (то есть вещи сюжетные), в третьем – газетные вещи. Толстый трехтомник в твердой обложке. Это мое личное удовольствие, развлечение.
Конечно, еще долго, еще два с половиной года. Я за это время успею еще целый том написать. Но в любом случае, мне приятно ворошить то, что я писал в 2010-е годы и порадоваться тому, насколько все уже точно. Большинство этих вещей не собрано. Конечно, выходил сборник «Заразные годы», который вобрал фельетоны за разные годы. Собственно, он у меня на полке стоит как один из источников, я с удовольствием его поглядываю. Кое-что из него я почитаю, наверное, в Нью-Йорке в ближайшее время. Но очень многое в такие сборники не входило вообще. Поэтому я сейчас фельетоны собираю и переглядываю. Я вижу, что их основная часть (и основное качество, если говорить о фельетоне как жанре) – попытка личного проживания истории. Фельетон – личный жанр, лирическое высказывание.
Это не там, где вы негодуете от какой-то части народа; это не там, где вы публицист. Фельетон – это жанр лирического дневника, жанр предельно субъективный. Он отслеживает эволюцию вашего отношения к предмету, отсюда, кстати, говоря, и роман-фельетон. Это довольно точное определение. Роман-фельетон – это жанр… фельетоном его делает место публикации – газета. Но при этом это роман, выражающий личные оценки происходящего, лирический дневник, если угодно.
Что касается хорошего стихотворения и его отличия от плохого. Тут несколько есть критериев, совершенно разных. Во-первых, хорошее стихотворение набирает сильную эмоцию к финалу. Если оно ее не набирает, то, видимо, это стихотворение недостаточно профессиональное. Все-таки мне кажется, какие бы формальные задачи автор перед собой не ставил, он должен оставить читателя с новой эмоцией. Без этой эмоции не стоит писать. Иногда – с новой мыслью, но поэзия вообще такое дело не интеллектуальное. Поэзия должна быть глуповата (по Пушкину) не потому, что автор должен быть дурак, а потому что он не занимается казуистикой, не занимается имитацией мысли. Он пытается сформулировать чувства, которых еще не было.
«Он у нас оригинален, ибо мыслит», – сказал Пушкин о Баратынском, но не умничает. Мыслить и умничать – разные вещи. Поэтическая мысль и мысль философская – это два совершенно разных рода философии. Поэтическая мысль – это парадокс, парадоксальная догадка, это фиксация состояния, которого раньше не было. И попытка объяснить это состояние. Наверное, так. Кроме того, хорошее стихотворение (все чаще я думаю) должно быть музыкальным. Музыкальным в том смысле, в каком музыка бессловесна. Она выражает то, для чего нет слов. Она выражает то, для чего раньше слов не было. Но вот пришел автор, и эти слова нашел. В этом плане больше всего сделал Окуджава. Конечно, музыка ему помогала, но гениальный словесно-музыкальный синтез, который он построил, стал новым средством развития. Гениально сказал Самойлов: «Слово Окуджавы не точно, точно его состояние». Новые состояние, для которых не было средств выражения, Окуджава почувствовал. Например, в «Веселом барабанщике»: это песня, в котором радостный, бодрый и утренний нарратив сочетается с тревожной и мрачной музыкой. Окуджава нащупал словесно-музыкальное единство или, если угодно, словесно-музыкальное противоречие.
Высоцкий в этом плане не так нагляден, потому что Высоцкий прежде всего поэт, в гораздо большей степени поэт, и только потом актер. Он поэт-ролевик; поэт, проживающий разные жизни и сюжеты. Сказать, что Высоцкий зафиксировал несколько новых состояний… У него этих состояний меньше, чем у Окуджавы. Ну вот в «Балладе о гипсе», например: это состояние загипсованности («каждый член у меня расфасованный») или состояние персонажа в «Гербарии». А вообще-то Высоцкий, конечно, в гораздо большей степени человек театра, создатель новых характеров, и балладник, рассказчик новых сюжетов. В этом плане он несколько дальше от первозданной, первородной поэзии, чем Окуджава.
Я думаю, что между Окуджавой и Высоцким находится Галич, у которого есть и гениальные поэтические прозрения (не очень много, но есть; например, «Желание славы»). Наверное, там же – Новелла Матвеева. Это очень чистый случай искусства. Может быть, ее поэзия была слишком эмоциональной, немного головной, но ей сильно помогала божественное мелодическое чувство; замечательный мелос, который у нее, наверное, как ни у кого, был развит.
«Прочтите, раз уж вы заговорили о стихах из «Новой газеты», «Бессмертный полк»». «Бессмертный полк»… Сейчас я наберу его, у меня был такой стишок – «Баллада о Бессмертном полке». Страшно сказать, это 2019 год. Наверное, это одна из любимых новогазетных публикаций:
А в этом, кстати, был бы толк
И даже смена вех —
Когда б пришел Бессмертный полк
И разогнал бы всех.
Фашистов новых образцов,
Кто с жалким пафосом лжецов
Клянется памятью отцов
И проявляет прыть,
Кто весь доступный ареал
Густою ложью провонял…
Он их однажды разгонял
И может повторить.
Когда б пришел Бессмертный полк,
Бессмертный русский стих, —
Кто ныне накрепко замолк,
Кого я знал в живых!
На всех, кто, правя торжество,
Клянется именем его,
Кто предал память и родство,
Связующую нить,
Тот мир, что был высок, глубок
И нам известен назубок, —
Его теперь уже и Бог
Не может повторить.
Когда б пришел Бессмертный полк,
А вместе с ним барак, —
На тех, кого родной верволк
Смог заморочить так!
Да, впору звать Бессмертный полк,
Чтоб он напомнил суть и долг,
Чтоб он поднял Девятый вал,
Вернул любовь и стыд…
Однако с истинным врагом,
Что так загадил все кругом,
Тот полк давно не воевал —
И вряд ли повторит.
Как нынче вырваться к своим?
Где запад? Где рассвет?
Придется как-нибудь самим —
Но и самих-то нет.
Он крепко спит, Бессмертный полк,
И с ним сыны полка.
Над ним небесный синий шелк,
Как знамя без древка.
Над ним могильная трава,
Бубенчики и сныть.
Она одна всегда права —
И может повторить.
Неплохие стихи, по-моему. Спасибо, что напомнили. Да, конечно, я их включу.
«Какие сигареты вы курили в России? Какие курите сейчас?» Я не курю, в России я курил кубинские сигареты, «Монте-Кристо», они мне очень нравились. А сейчас, если мне приходится курить (это редко бывает)… ну, например, сейчас мне придется вести бэбза на силовые его занятия. Он любит турник и будет на нем в очередной раз что-то гениальное вытворять. Пока он там, я курю вот это – «New Portland», такие ментоловые. Пока у меня свободное время, я греюсь на солнышке и курю в ожидании ребенка. Но в принципе, курение давно перестало мне доставлять удовольствие. Когда мне надо сосредоточиться, когда я пишу, мне проще съесть такую пилюлю «Гения» ментолового, знаете, такие коробочки с Эйнштейном, которые продаются в любимом магазине «Лабиринт». Это примерно как «Друг рыбака», но прочищает мозги еще сильнее.
А так, понимаете, я много раз убедился, что поэтический импульс возникает не от сигарет. Он возникает, когда у вас возникает такая лакуна свободного времени: когда вам было надо куда-то идти, а потом оказалось, что не надо. Это самое надежное состояние, приятно.
«Как вы относитесь к Говорухину, его документалистике? К тому, что у этой власти были умные и честные сторонники вроде Станислава Сергеевича?»
Я больше люблю Сергея Говорухина, который был, мне кажется, и умнее, и честнее, и оригинальнее отца как мыслитель. Хотя Станислав Говорухин был сильный режиссер. Понимаете, на Одесской студии работали тогда мастера жанрового кино – Виллен Новак, тот же Говорухин, наверное, в их числе были такие же крепкие жанровые профессионалы. Кира Муратова – понятное дело, авангардист, она работала редактором сценарием на этой студии. А из таких режиссеров Петр Тодоровский, наверное, самый интересный. Он – я сейчас пишу о нем большую статью к столетию – был неофит, он пришел из операторской работы в режиссуру. Он не был интеллектуалом, он постигал азы мастерства на собственном опыте или в общении с Хуциевым, с которым делал «Весну на Заречной улице», или в общении с другими коллегами. Он был компанейский очень человек, людей принимал и привлекал. В нем было много бога, поэтому он был привлекателен.
У него было очень много удивительных способностей, он замечательно играл на гитаре, пел, все умел, был очень рукастым. Петр Тодоровский, на мой взгляд, воплощает тип советского умного человека. Говорухин немножечко к концу жизни впал в учительный пафос, а Петр Ефимович – никогда.
Но Говорухин, безусловно, был равным собеседником Высоцкого, он, безусловно, чувствовал его как актера и позволял ему все как актеру. Мне рассказывала Инна Туманян, что Говорухин был влюблен в Высоцкого как девушка, как женщина. Он благоговел перед ним, он был загипнотизирован его образом. Умение любить чужой талант – примета высокой души. Говорухин не был союзником этой власти, даром что он был у Путина начальником предвыборного штаба. Он претендовал быть, конечно, учителем власти или, по крайней мере, ее советчиком, союзником. Как режиссер он четко понимал границы власти и понимал, что режиссер не должен переходить определенные границы. Как мне Гор Вербински сказал, когда я его спросил, что самое трудное в профессии: «Не считать себя богом». А я говорю: «Я думал, заставить себя слушать». Он: «Нет, это входит в профессию, этому можно научиться. А вот понять, что ты не бог, сложно».
У Говорухина было чувство меры, безусловно. Он был очень сильный рассказчик, оторваться было невозможно. Даже в фильме «Благословите женщину», где, в общем, довольно слабо построен нарратив и провисает, есть общее ощущение: «Холодно, сынок… наше вам почтение». Это очень смиренная картина и смиренная позиция.
Говорухин знал цену Михалкову и недолюбливал его, Говорухин знал цену власти и дистанцировался от нее вовремя. Он просто был порядочный советский человек, такой хороший пример советского человека. Понимаете, он очень чувствовал, в отличие от многих, иррациональную природу советской жизни, советского характера. Именно поэтому он сумел сделать такого Жеглова. У Вайнеров написан другой Жеглов, а что играть – это Высоцкому подсказал Говорухин. Потому что в таких вещах хозяином картины является, конечно, режиссер. Высоцкий мог бы сыграть того Жеглова, которого написали Вайнеры. Он умел играть отрицательные роли, он умел быть очень противным, в том числе и в жизни. И, конечно, тот Жеглов, который появился в картине, это говорухинский идеал. Я думаю, сам Высоцкий относился к нему гораздо скептичнее.
«Есть ли книги Стругацких, содержание которых вы пересмотрели после февраля 2022 года?» «Далекая Радуга», конечно. Я любил ее, но написать «Дугу» я смог только после февраля 2022 года. Продолжение, для меня это продолжение с сильно эволюционировавшим Канэко, с сильно другим Камиллом, с КОМКОНом, значение которого резко переоценено. Да, это все после 2022 года. «Далекая Радуга» – это катастрофа, которая случилась вовсе не из-за волны. Я по-новому там объяснил причины этой катастрофы. Может быть, вообще все случилось оттого, что прилетел Горбовский, и количество людей нового типа на планете превысило норму. Но вообще, моя «Дуга» – книга очень депрессивная. А у Стругацких она выглядела реквиемом по прекрасным людям. Но были ли они прекрасными – вот вопрос. Мне кажется, что Безмятинов там получился интересным, директор с его любовью. Вообще, вся его линия получилась занятной. Я особо себя не перечитываю, но пересмотренная «Радуга» показалась мне интересной.
Я давно не перечитывал «Обитаемый остров». Надо бы мне его перечитать, потому что там есть вещи, заставляющие задуматься. Не просто заставляющие задуматься, а именно сейчас заставляющие задуматься. Ну и конечно, меня сейчас очень интересуют «Отягощенные злом». Там есть вещи, которые тогда были непонятны. И вообще, страшно подумать, эта вещь многим казалась творческой неудачей. И хотя это вещь бродящая, там давно продуманные мысли. И хотя они торопились с публикацией, торопились с написанием… может быть, булгаковская линия там лишняя (хотя мне она кажется гениальной все равно), но многое из написанного там надо сегодня пересмотреть и перечитать. Я вот готовил к печати свое интервью с Борисом Натановичем 2010 года… Я поразился тому, как многое я тогда не заметил и не понял. Я кое-что опубликовал оттуда. Не все, потому что у меня не хватило храбрости некоторые вещи воспроизвести. Но все-таки главное я упомянул.
«Как вы думаете, как «Дау» повлияет на кинопроцесс в мире и в России в частности?» Два аспекта. Во-первых, появятся (как перестала музыка выходить альбомами, мы не ждем больше релиза альбомов или ждем символические), так, видим, индустрия кинопоказа меняется. Знаете, как горько смотреть на эти пустые кинокомплексы в США. Мы ездим периодически смотреть кино именно в кино, потому что бэбзу нравится сидеть одному в пустом зале с нами, попкорн его восхищает, нравятся ему игровые автоматы в кино. Но смотреть кино будут, конечно, иначе. Формат дистрибьюции «Дау» поменял радикально. Правда, это тенденция, в которую «Дау» просто попал, как попадают в нерв. Конечно, современное кино нельзя смотреть в зале. Надо прерываться, кусками смотреть трансляцию или любой момент самому запускать, пересматривать что-то, что оказалось непонятным. Мне кажется, что «Дау» дает возможность каждому смонтировать собственную картину. Вот лежат фрагменты, вы можете задать тему. Все фрагменты, относящиеся, допустим, к судьбе одного ученого или одной героини. Допустим, Дора или Наташа. Или судьба одной семьи физиков. Вы выбираете все, что там есть про них, монтируете по своему вкусу. «Дау» превратил кино из результата в процесс.
Правда, еще покойный Марк Харитонов говорил, что части его романа «Сундучок Милашевича» можно перетасовать, переиграть кому как хочется, пересобрать роман. Ну и у Кортасара была это мысль, что «Игру в классики» можно перебрать по своему усмотрению. Наверное, авторская воля перестала быть главным композиционным, нарративным хозяином текста. Теперь композиция текста зависит от читателя. Думаю, что «Дау» – первое кино, которое собирает зритель.
Еще одна важная штука. Понимаете, «Дау» – первый фильм, который не надо заканчивать, который перестал быть результатом, а стал процессом в самом широком смысле. Под него строится помещение или покупается старый кинотеатр, ныне никому не нужный. В нем создается своеобразный музей фильма, пространство, в котором вы можете жить. Статуи вот эти страшные, которые стояли у Хржановского в доме Дау, где он монтировал картину, телефоны, разработки безумные, монстры, экспериментальные образцы, не пошедшие в производство. Советская продукция – это же было экспериментальное производство… Первые советские телевизоры, например, которые массовыми не стали. А в 1935-м или в 1936-м первые передачи пошли.
То есть это фильм, который требует под себя пространство. Мне Хржановский говорил: «Нельзя просто выпустить фильм «Трудно быть богом». Надо создать музей работы над этим фильмом, с этими костюмами ручной работы, вплоть до пуговиц. С этими замками, интерьерами, с этими кожаными башмаками, с копиями, с этими спинками высокими у стульев, выдуманными… он же выдумал арканарское средневековье вместе с художниками. И это заслуживает музея. То есть фильм, хороший фильм и большой проект, требует пространства под себя и чтобы в этом пространстве зритель смог гостить. Для меня это хорошая судьба кинематографа. А просто так снять полтора часа своих галлюцинаций и вывалить на зрителя – нет, это уже, к сожалению, прошло.
«Как вы думаете, почему Захар Прилепин принял сторону путинской России? Неплохой же писатель был». Ну как, он был очень талантливый, хорошо обучаемый беллетрист. Беллетриста от писателя, на мой взгляд, отличает то, что задача писателя – продвинуть литературный процесс или общественный процесс. А Прилепин использовал все-таки литературу как постамент, на который он себя и поставил. Принял он эту сторону по вполне понятным причинам. Он трезво оценил свои способности и понял, что на литературное бессмертие он рассчитывать не может. У него были, наверное, такие амбиции, но понял, что они не могут быть удовлетворены. А раз нет задачи обеспечить себе бессмертие, значит, надо обеспечивать себе прижизненную славу.
Честно вам скажу: если бы у меня не было амбиций завоевать бессмертие, личную литературную память, если бы я не чувствовал за собой потенции бурлака, который тянет литературную баржу куда-то в свою сторону, – то есть, если бы у меня не было таких амбиций, я бы, скорее, поставил себе задачу обеспечить прижизненное процветание. И очень может быть, что я бы в этом преуспел больше всех современных «зетов». Но у меня есть сверхчеловеческая амбиция. Я хочу, чтобы после смерти меня помнили.
Есть авторы, которые трезво поняли: в мировом контексте они мало кому интересны. Да и мировой контекст мало кого вбирает. Это надо быть Роулинг, чтобы тебя весь мир читал. Я думаю, что подавляющее большинство писателей знают себе цену. Поэтому у писателя бывают задачи двоякого рода. Я не говорю о личной славе, личной славы мы все, мерзавцы, хотим. Я говорю о задачах другого рода. Либо кастету кроиться у мира в черепе, то есть реально переделывать мир, своими текстами, а не политикой, как хочется многим «зетам». Либо при жизни быть Максимом Горьким. Я думаю, что реальный фактор возвращения Горького – это то, что он понял, что в контексте советской России, куда его активно звали, он может быть номером один. А в контексте мировой культуры – нет, не может. И он вернулся в советскую Россию.
Тут не был вопрос денег. Уж как-нибудь Максим Горький с его трудоспособностью себе заработал бы. Открыл бы Литинститут в Италии, а не в России. И уверяю вас: учиться к нему поехали бы. Он и менеджером был первоклассным, почему издательство «Знание» первым начало платить в десять раз больше писателю (или в шесть). Я думаю, уж как-нибудь он был справился. Но он понял, что в контексте мировой культуры помимо него есть еще писатели-эмигранты (например, Бунин); есть еще и Роже Мартен дю Гар во Франции, Томас Манн в Германии, Кнут Гамсун в Норвегии, Ромен Роллан во Франции той же, Голсуорси в Англии. То есть конкуренция более серьезная. А если брать еще и авангард – Пруста, Джойса… Надо ведь и с ними конкурировать. Кстати, роман Горького «Жизнь Клима Самгина» – довольно авангардное произведение. Если уж серьезно говорить, его бы больше оценили в Европе… Такая, если угодно, издержка главная возвращения Горького была в том (это очень интересная тема), что его главную книгу в России не прочли.
«Жизнь Клима Самгина» – это серьезный роман модерниста, и главная составляющая этого романа, его главная тема – это история вот этой Марины, хлыстовской Богородицы, и роман Клима с нею. Она на его пустоту тоже повелась, но быстро поняла, какова его цена. Там много в романе красавиц, они все очень хорошо написаны – и Алина Телепнева, и Лидия Варавка. Лидия с ее гладкими смуглыми ногами – это образ, который совершенно завораживал мое детство. Этот ее крик: «Я хочу испытать, испытать!»… И со второго раза испытала-таки. Вот это для меня, наверное, самое интересное, самое привлекательное в «Жизни Клима Самгина». «Жизнь Клима Самгина» (она же – «История пустой души», она же – «Сорок лет») – это не история революции в России. Помню, Якеменко мне сказал: «Это же все-таки не о Кутузове роман» (там Кутузов – такой коммунист), это история Клима Самгина. То, что главный герой «Жизни Клима Самгина» – такой провокатор и, если угодно, злорадный наблюдатель – это очень важный диагноз России. Главная история в этом романе, конечно, – это история отношений такого наблюдателя и сектантки. То есть мужчины, который не верит ни во что, и женщины, которая верит абсолютно. И ее убийство в третьем томе. Вообще, лучшее, что есть в романе – это третий и первая половина четвертого тома. Многие срубаются после второго (он самый длинный). «Жизнь Клима Самгина» – великий модернистский роман о новом типе человека. Но если для Музиля «человек без свойств» – это, скорее, комплимент, как человек, удержавшийся от примыкания к тому или иному отряду, абсолютный мыслитель и идеальный наблюдатель, то для Горького – человек, неспособный ни во что поверить, ничем увлечься. В Самгине напрасно видят «МГ», инициалы Максима Горького.
Он из тех, кто Горькому ненавистен. Это, как они писали с Леонидом Андреевым в пародийной пьесе, «представитель отряда интеллигенции «мы говорили»». Для него Самгин – это воплощение самовлюбленной без достаточных оснований, самовлюбленной пустой души, которая всегда оказывается права именно в силу своей неспособности ни во что поверить и ничем увлечься. И это абсолютно великий роман, который написан с модернистским нейтралитетом, с модернистским проникновением в эту пустоту, – он в России совершенно не был оценен. И Безыменский писал: «Конечно, неплохая штука, но боже мой! Какая скука!»
Им было скучно. Я, кстати говоря, не понимал никогда людей… я «Самгина» прочел лет в 15-16 запоем, не отрываясь. Главным образом, конечно, из-за эротических эпизодов там. Было время, когда меня Горький очень интересовал. Я помню, мне Матвеева как-то сказала: «Осторожнее с Горьким, он был ницшеанец, вы можете незаметно встать на его позицию презрения к слабым». Такая позиция была, особенно Иван Семенович меня отговаривал, потому что он Горького читал очень внимательно, находил его самым опасным, самым неприятным писателем русской литературы.
Но для меня Горький в 1983-1984 годах был серьезным литературным авторитетом. Я запоем прочел «Самгина», не понимая, как это может быть неинтересно. А уж самый порнографический русский рассказ «Сторож», который, конечно, включу в «Кислород», в курс мировой новеллы. Из Горького я туда включу «Мамашу Кемских» – самый страшный рассказ о материнстве, как я рыдал, его читая! Но в цикл я еще включу «Сторожа», эту галимую порнуху. Горький, как все туберкулезники, обладал конским темперамента, и его волновала эротика. Более грязного рассказа, чем «Сторож», грязного и при этом развратного, порочного, перверсивного, я в русской литературе не знаю… Одна сцена, когда там студента кладут в могилу (хотя на самом деле не в могилу) – ой, мать моя женщина…
Ну вот, Горький написал безупречно модернистский роман, который в Советском Союзе был прочитан двумя-тремя людьми, наверное. Его внимательно прочитал Александр Гольдштейн, который хорошо о нем написал, и Андрей Синявский, который многие выводы о советской власти сделал именно после чтения этой книги.
В чем главный парадокс Самгина? Горький хотел, чтобы революция Самгина убила, чтобы народная демонстрация его смяла и смела. Но ничего подобного не происходит. Ужас в том, что революция дала Самгиным новое убежище. В каком-то смысле Самгины были единственными бенефициарами этой русской революции. Все, кто ее призывал и ее предсказывал (в том числе как и Горький, наш «буревестник»), когда она явилась, выглянули и поняли, что это не то. «Но не эти дни мы звали, а грядущие века». И Горький уехал, а Самгин адаптировался прекрасно, Самгин отлично себя чувствовал в этой стране.
Я думаю, что Ходасевич был одним из прототипов Самгина. Он потому и приветствовал Октябрь: ну ладно, кого-то погонят чистить снег, зато справедливость. Я думаю, что внутренняя пустота, которая его ела, была рада, что может заполниться на короткое время революцией. Я думаю, что Самгин – более интеллектуальное, более опасное явление, чем многим кажется. И русскую революцию Самгин приватизировал и погубил. Но это отдельная тема.
«Насколько Лопушанского можно считать наследником Стругацких, учитывая, что они дружили с Борисом Натановичем и вместе делали «Письма мертвого человека?»
Лопушанский – безусловно, очень крупный режиссер. Самая умная его картина – «Роль», самая страшная – «Посетитель музея». Но «Письма мертвого человека» – это эмоционально колоссальный прорыв. Лопушанский – умный режиссер, то, что называется умный режиссер. Конечно, «Гадкие лебеди» показали, что Стругацкие боялись не то, бояться надо было не мокрецов. Мокрецы окажутся жертвой города, а не наоборот. Стругацкие переживали, что мокрецы придут к власти, и у них не окажется ни иронии, ни жалости. Они окажутся страшнее города. Болкунац страшнее. А оказалось наоборот. Вячеслав Рыбаков, который был сценаристом, замечательно придумал эту сцену, когда квадрат вырезается, но на окне больничном. Девочка рисует квадрат, в котором одинокая звезда. Всех мокрецов перехватали, всех детей пересажали. Или, по крайней мере, перевоспитывают. Идея, утопия погибла.
Лопушанский большой мастер, но, я думаю, он совсем не единомышленник Бориса Натановича. Он, скорее, единомышленник Тарковского, которого был самый вдумчивый ученик. Он и Цымбал. Цымбал был вторым режиссером на «Сталкере», учился там. Но, в отличие от Николая Бурляева, не стал бредить собственным величием. Что касается Лопушанского, то он очень внимательно слушал лекции Тарковского, он очень многому у него научился, даже перенял манеру. Я когда его смотрю, я узнаю какие-то документальные съемки Тарковского, даже какие-то дугообразные складки на щеках, и такой насмешливый цинизм, который временами из него вылезает. Но, в отличие от Тарковского, Лопушанский больший думатель; в отличие от Стругацких, которым присуща была такая страшная привлекательная мрачность, высокий пессимизм относительно человеческой природы и чувство недовольства ею полное, мне кажется, Лопушанский сентиментален, он более расположен к человеку. Последняя его законченная картина «Сквозь темное стекло» поражала каким-то, во-первых, предчувствием перемен – то, что там сыграл Суханов. Помните, когда он там Блока читает: «Посохом гонит железным… Боже! бежим от суда». Но Лопушанский любит человека, любит человеческую душу. И верит в то, что эта человеческая душа способна интуитивно все преодолеть, пересмотреть. Вообще, «Сквозь темное стекло» – очень интересная картина. Я помню, мы с Эткиндом ее смотрели на премьере, как мы улавливали все цитаты, намеки и сколько было в этом удовольствия. Вообще, это очень сильное кино.
«Роль» – самый большой прорыв Лопушанского как режиссера, потому что он там показал главную задачу человека. Главная задача человека – перепридумать себя, пересыграть себя. Есть стартовое, человеческое, а есть то, что вы должны сделать. Это единственное, что роднит Лопушанского со Стругацкими, – вера в эволюцию, вера в то, что люден – вот он, но его еще надо подтолкнуть. В сущности, что там делает Суханов, – это превращение актера из исполнителя в творца. Вообще, это очень сильный фильм, потому что он такой черно-белый, контрастный, мрачный…
Я думаю, Лопушанский – человек Серебряного века, и поэтому готическая мрачность всегда сидит во всем, что он делает. При этом человек он веселый, но это наследие его детского опыта. Он в детстве увидел, как горит склад кинопродукции. С тех пор, как он говорит, «кино, горящая пленка и апокалипсис связались в моем сознании». Вот он действительно снимает кино об апокалиптических явлениях, хотя – и «Русская симфония» наглядно это показывает – прекрасно владеет жанром автопародии. Не зря на журнале с опубликованным сценарием «Русской симфонии» там режут колбасу, непосредственно на лице режиссера.
Вот сейчас пошли вопросы, а у нас осталось не так много времени.
«Я прочитал роман «Остров Крым», влюбился в него и вдруг задумался: не додумал ли Аксенов? Ведь белые русские, изолировавшись, вряд ли бы построили белый европейский рай. Белые были силами реакции во время Гражданской. Именно они носители инерции, а не большевики».
Нет, во-первых, белые были разные, поэтому они не могли договориться. Деникин и Колчак – разные белые, а уж Врангель – совсем отдельный. Кстати, у Врангеля были наибольшие потенции, мне кажется, объединить всех. И очень жаль, что он в конце только возглавил оборону Крыма. Понимаете, они все в России не верили, что революция возможна, они к ней не готовились. Поэтому у красных идея была, какая-никакая, марксистская, а у белых не было идеи. Но среди белых были такие герои, как Лучников-старший, аристократы и при этом без спеси и злобы, аристократы с демократической идеей. Лучниковы были тоже. Они, победив или, по крайней мере, отгородившись от России островом Крым, могли бы построить утопию. Белая Россия – это же не только белая кость. Белая Россия – это прежде всего европейская Россия, среди них было много европейцев.
Понимаете, не стал бы евразийцем Святополк-Мирский, не одобрил он бы Советский Союз, если бы он нашел себе применение в России монархической. Он же монархистом не был. Он скиф, евразиец, идея красного царя была ему не близка совершенно. Он такой революционер-демократ, хотя и аристократических корней. Я думаю, что Остров Крым мог быть построен такими людьми, как Эфрон, который немного угадывается в Лучникове, такой байронит. Не зря предельным таким байронитом Аксенов сделал Мура в романе «Москва-ква-ква», и Мур, по его мнению, это гражданин России будущего, который собирался писать роман по-французски из русской жизни и наоборот. Он спас Мура и сделал его перебежчиком.
Мне кажется, что самая идея Аксенова, идея интеллектуальной, эстетической, культурной России, такой заповедник культуры на острове Крым, – это идея очень живучая. И если бы вы меня спросили вдруг, какой я вижу Россию идеальную, я бы решил, что Россия 70-х годов, Россия, когда был написан «Остров Крым», ближе всего к моему идеалу. Если искать, что нам строить, от чего отталкиваться… Вот Бенджамин Натенс прав в своем «интеллектуальном романе, я бы сказал, в книге «За успех нашего безнадежного дела». Книга, которая вызвала огромную сенсацию здесь. Он в финале там пишет: «Я пишу эту книгу не для удовлетворения праздного исследовательского любопытства. Я отвечаю самому себе на наиболее важные вопросы. Каков должен быть идеал России, когда она стряхнет с себя морок, на что ей ориентироваться?»
А ориентироваться ей нужно на диссидентов, по трем причинам. Во-первых, русские диссиденты абсолютно бескорыстны. Они не жаждали власть, в каком-то смысле они брезговали властью. Во-вторых, они героичны, потому что для того, чтобы заниматься таким делом, надо было понимать, что тебе угрожает. В-третьих, главными источниками русского диссидентства были физики в шарашках, лирики в Политехническом, в аудиториях. Это было интеллектуальное движение, это было движение творцов, для которых было унизительно (понимаете!), стыдно жить и творить в обстановке брежневского маразма. При этом брежневский маразм путинского безумия гораздо привлекательнее. Брежнев был добрее. И уж конечно, Брежнев-украинец не стал бы Украину бомбить. Брежнев сказал не помню кому… кажется, чуть ли не Твардовскому: «Пока я в этом кабинете, кровь не прольется». Он имел в виду, конечно, и ситуацию 1962 года, Новочеркасск. Он имел в виду, конечно, и ситуацию 1968 года, когда кровь лилась, но не своя. Он не был кровожаден, в принципе. Пока был здоров, он был честный, талантливый аппаратчик. Но жить в атмосфере брежневского интеллекта, его уровня интеллектуального… может быть, он был не глупее Хрущева, но уж точно не умнее… жить в этой атмосфере было для большинства россиян унизительно. Поэтому, конечно, движение сопротивления в основном пополнялось за счет интеллектуалов. Сегодня это все не совсем так.
Главное отличие сегодняшнего инакомыслия от тогдашнего в том, что тогда это было движение интеллигенции. Сегодня это движение гораздо более низовое, движение провинциальной России; людей, которые просто не успели получить образование. Это движение в гораздо большей степени людей молодых; людей, которые и моложе, и неопытнее, и радикальнее. Потому что всех, кто постарше и поумнее, либо посадили, либо вытолкали. А вот молодежь – это растут волчата настоящие. И конечно, современное русское инакомыслие, когда оно дорвется до реализации своих идей, никого не пощадит. На них, конечно, вся надежда, но надежда и на то, что, когда они дорвутся до власти, они смилостивятся настолько-то. А так-то вообще пока не похоже.
И я думаю: если России после Путина (а это будет гораздо ближе, чем вы думаете) придется выбирать путь, то ориентироваться ей надо на Синявского и Даниэля, на Сахарова и Солженицына, на Марченко и Богораз, а не на предков, которые тоже чем-то поливают. Нужны интеллектуальные, иронические, продвинутые ориентиры. Современной власти молиться надо, чтобы у нее были такие диссиденты. Но пока у нее диссиденты – это такие партизаны, люди, о которых я, честно говоря, мало знаю, но я знаю, что они есть. Я их побаиваюсь. Я не уверен, что они меня не сбросят с парохода современности. Мы для них слишком были, понимаете… Фонариками светили, в парадных что-то демонстрировали, на кухнях разговаривали. Они будут совсем другие, это будет такой необольшевизм. Но я надеюсь, что в процессе они подрастут.
Поговорим о «Дау». Изначально, конечно, Илья Хржановский не планировал строить институт. Сама идея построить институт в Харькове, а потом, в процессе дегенерации, его разрушить, пришла к нему, я думаю, в ходе размышлений о судьбе советского проекта. Он взялся за образ Ландау прежде всего потому, что это гений, что гения тянет к гению. Радикальная новизна концепции «Дау», радикальная новизна его мировидения, – это все бесконечно привлекательно.
Но я думаю, что Хржановский, взявшись за судьбу Дау, постепенно вынужден был прийти для себя к ответу на вопрос: а как соотносится Дау и та система, которую он помогал сохранять. Он не ненавидел эту систему, никто не сомневается, его роль в ядерном проекте была очень невелика. Шарашка его спасла, спас его Капица. Иначе не понятно, что бы с ним случилось. Его бы убили, скорее всего. Но Дау прекрасно понимал, что советский проект, с одной стороны, есть проект античеловеческий, отвратительный, а с другой – система дает ему возможность жить и существовать. Это та же самая концепция гаршинской «Attalea Princeps»: теплица отвратительна, пальма хочет ее разрушить, но пальма понимает, что жить она может только в теплице.
Советский проект давал возможность существовать двум категориям людей, двум категориям обслуги. Обслуга интеллектуальная и культурная, писатели и идеологи. И обслуга физическая, которая изобретала и делала им оружие. Обе эти прослойки все про советский проект понимали. Но обе они и понимали, что живы могут быть только в нем. И вот «Дау» – это история советского проекта. История людей, которых сначала собрали в обстоятельства строгой изоляции, в шарашку. В этой шарашке ими руководят военные и гэбисты. Иногда гэбисты их жестко допрашивают, иногда пытают. Эти гэбисты являются в какой-то степени гарантами из существования, стимулами их работы. Тот несколько истерический, искусственный, культурный интеллектуальный подъем, который мы наблюдаем в Советском Союзе, – это следствие шарашки. Это закономерность, которую я пытался проанализировать в «Истребителе». Когда в шарашке нет бюрократии, все гораздо быстрее внедряется, люди очень боятся за свою жизнь, поэтому работают с невероятной отдачей. Но при этом господствуют тоска, депрессия, извращения, алкоголизация, безумие…В шарашках, например, в туполевской, были потрясающие результаты, но моральный климат там был чудовищный. Даром что они устраивали капустники, рисовали стенгазеты и альбомы. Но жили они как в дурдоме или казарме. Начиная с пяти или шести вечера (как вспоминал кто-то из них), страшная и мертвая тоска господствовала в помещениях. Во время работы они еще как-то себя чувствовали себя живыми, а после работы чувствовать было совершенно нечего. Хотя некоторым разрешали обзаводиться семьями, даже привозить семьи.
До известной степени, весь советский проект был шарашкой. Ужас в другом -в том, что эта шарашка была разрушена. Разрушена такими, как Тесак. Разрушение института с упоением полным – это и происходило в 90-е годы. И Тесак – классическая фигура 90-х годов. Дело не в том, что он упивается разрушением. Нет, дело в том, что ему весь Советский Союз, проект интеллектуальной тюрьмы, был ему враждебен онтологически. Он представитель совершенно других сил – диких, подпочвенных, абсолютно деструктивных. И эта деструкция в проекте «Дегенерация» воплотила все русские 90-е годы. Хржановский снял возрождение и финал советского проекта, который выражался (финал) не в создании новой системы, а в наслаждении разворовывания старой, в том наслаждении, с которым громят.
Правда, там есть регенерация в последней части. Но видно уже, что если будет регенерировать советский проект, то будет труба пониже да дым пожиже. Новую теплицу можно выстроить, но это будет теплица не для пальмы, а для травки. Конечно, легче всего сказать, что «Дау» – это такой эксперимент: берем людей, запираем их в замкнутом пространстве, снимаем их взаимную истерику и выдаем это за художественный проект.
Это не так. Конечно, у Хржановского был сценарий с самого начала, изначальная метафора советского проекта, которая заложена в картину, которая гораздо шире частной биографии Дау. У него, конечно, с самого начала была идея снимать хронику советского ХХ века с точным воспроизводством и стилистики 30-х с ее сочетанием молодого дерзания и патетического, костенеющего авторитаризма. И, конечно, там замечательно воплощена стилистика военная и вообще гэбэшная. Понимаете, этот пафос садистов, мучителей (с одной стороны), а с другой – пафос интеллигенции, которая уверена в высоте своего служения, потому что она служит государству и осуществляет великую задачу.
То есть на обычный опричный садомазохизм, который там в эротических сценах господствует, накладывается еще и довольно глубокая мысль о мазохистской природе советской интеллигенции, которая жаждет отдаваться и служить, а без этого ей рай не в рай. «Запретный плод вам подавай, а без него вам рай не в рай».
Ну и разумеется, зная, чем должно закончиться, подталкивая к этому, Хржановский подталкивал разные ситуации: ситуацию допроса, ситуацию постоянной слежки, новых открытий, которые там уже делались, потому что это был научный институт, населенный физиками. Все это – идеальный остров советского проекта, сферический проект в вакууме – результат огромной режиссерской и сценарной воли. И, конечно, гениальной, три года продолжавшейся операторской работы.
Я думаю, что для многих людей, которые пожили там и поработали, «Дау» стал серьезной травмой. И совершенно прав Константин Шавловский в своей статье о проекте «Дау»: конечно, это была реконструкция советских методов. Но дело в том, что, во-первых, это реконструкция в очищенном, идеальном виде. Ну а самое главное: косвенным образом этот проект показал огромное преимущество умозрительной советской конструкции над реальной жизнью, которая в конце концов ее доломала. Это к вопросу о соотношении русского и советского. Наверное, советское было ужасным, но все-таки советское было големом, гомункулом, это было результатом огромной целенаправленной интеллектуальной работы. Это был интеллектуальный проект, это был выращенный искусственно Франкенштейн. А русское – это такая корневая, почвенная русская жизнь, которая переломает все, что угодно. Триумф хтони, триумф органики. Наверное, что-то сделать, как-то справиться с этой жизнью мог только умозрительный советский гомункулус, из этой грязи выращенный. Но в результате хтонь его сожрала.
То, что мы видим сегодня, – наиболее антисоветское явление. Это триумф хтони, триумф тех самых чекистов, но у них больше нет института. Они теперь друг друга насилуют. Понимаете, это такой мир, как в замечательном совершенно рассказе одного современного фантаста (Алексея Лукьянова, если я ничего не путаю; называется рассказ «Жены Энтов», это проект такого мира без женщин, где все женщины вымерли). Там основная задача – или выявить всех гомосексуалистов, либо всех сделать гомосексуалистами. Понимаете, все время есть идея трахнуть в жопу. Ну хорошо, вы трахнули в жопу, а дальше-то что? Грубо говоря, современный российский проект имеет одну цель – всех трахнуть в жопу. Показать это всему миру. Ну хорошо, вы можете трахнуть, а что еще вы можете? От этого никто не родится, вы ничего, кроме утонченных пыток, миру предложить не можете. А бесконечно совершенствовать пытку, вынимать зубы клещами по одному тоже надоедает. Это довольно скучный, довольно тупиковый путь.
И я боюсь, что в «Дау» этот путь был угадан. Конечной целью всех подпочвенных энергий, которые в конце концов снесли институт, было мучительство и разрушение, а ничего конструктивного это предложить не могло.
Несколько слов о том, как это было снято. Это такая квазидокументальная манера съемки, камера непрерывно движется, за всеми обитателями института непрерывно следила наблюдающая камера. Конечно, все понимали, что это игра. Конечно, в критический момент можно было сказать стоп-слово и уйти. Но несомненная заслуга Хржановского в том, что он создал на съемках атмосферу интеллектуального принуждения. Все понимали, что имеют дело с блестящими профессионалами и крупными интеллектуалами. Но все понимали и то, что для достижения своих целей эти интеллектуалы ни перед чем не остановятся. Конечно, говорить, что Хржановский занимался на съемках непрерывным харассментом, глупо. Он занимался на съемках тем, что мучил себя и других; тем, что добивал, выбивал из людей максимальный результат. Он, безусловно, человек вменяемый, он умеет вовремя остановиться.
Я уж не говорю о том, что проект «Дау» кормил несколько сот человек в не самое легкое для Украины время. Это снималось в Харькове, и Хржановский тысячам людей дал работу. Сам он подошел к съемкам невероятно ответственно. Он ездил по зонам, выбирая типажи, лица. Он пересмотрел тысячи харьковчан, выбирая тех, кто ему казался наиболее интеллектуальным или, наоборот, наиболее антиинтеллектуальным. Он создавал атмосферу, в которой жить нельзя, в которой было нельзя было жить, можно только работать. Но его институт – это еще и радикальный социальный эксперимент.
Я, в принципе, не люблю социальных экспериментов. Мне все диктует это осудить. Но я вижу потрясающий художественный результат. И этот результат, эти диалоги, фильмы, при всей, казалось бы, безыскусности интеллектуальной стилистики, – это абсолютно великое достижение. Конечно, будущие фильмы будут сниматься вот так – без законченного продукта, с хорошо смоделированной средой, в которой надо как-то выживать; с непрофессиональными артистами, которые готовы некоторую часть своей жизни посвятить участию в масштабном эстетическом эксперименте. Вообще, когда человек занят чем-то масштабным, это всегда очень утешительно.
А сейчас, простите, я бегу, бегу за три минуты до конца, потому что в десять минут шестого (по нашему времени) у бэбза начинается силовой клуб. Мы его туда отвозим, там нужно участие родителей, страхующих ребенка во время особо опасных прыжков. Увидимся, до скорого, пока.