«Один» Дмитрия Быкова: Уве Йонсон
Эта власть подавляет в людях гражданскую активность и ответственность. Эта власть воюет не числом, а умением. Наконец, эта власть абсолютно грабительским образом относится к собственным недрам, к собственному национальному, культурному и минеральному ресурсу. Никогда еще не было в истории – поправьте меня – случая, когда такая огромная территория была бы реально завоевана настолько ничтожными людьми…
Поддержать канал «Живой гвоздь»
Д.БЫКОВ: Доброй ночи, дорогие друзья-полуночники. Опять у нас немного другая локация. Дело в том, что я сейчас готовлюсь к презентации нью-йоркской англоязычного «VZ». Кто может, еще в шесть-тридцать может успеть, у нас открываются двери. И все мы начинаем читать из книжки, разговаривать о книжке, аудитория смешанная, русскоязычная, украинская и американская.
Вообще, удивительно получилось, что визит Зеленского в Вашингтон совпал с выходом большой допечатки тиража. Такого пиара я не получал давно. Действительно, Трамп и Зеленский являются пиар-директорами американского перевода. Как замечательно заметил Жора Урушадзе, российская Генпрокуратура – главный пиарщик всех изданий Freedom Letters.
Я по-прежнему думаю, что второй том книги писать придется. Меня очень многие спрашивают, буду ли я там говорить о вскрывшихся кошельках Зеленского, которые НАБУ отыскала. Я, вы знаете, довольно критично отношусь к любой информации, в том числе и об украинской коррупции. И мне не очень важно, до какой степени Зеленский коррумпирован, если он коррумпирован действительно. Зеленский – герой, и его поведение в Вашингтоне – это синтез и квинтэссенция всего, что он умеет. Его шутки, его несгибаемости в территориальной проблеме, его умение привести в Вашингтон семь лидеров Европы, про которых с такой подобострастно-нелепой ненавистью пишут российские пиарщики… Лидеры Европы не поехали бы абы с кем в Вашингтон и не стали бы поддерживать кого попало.
Мне очень нравится поведение Зеленского в последнее время. А все про коррупцию мы скажем, не сомневайтесь. Мне кажется, чем сложнее герой, чем многосоставнее его репутация, чем более противоречивые характеристики у него, тем интереснее мне это как писателю. Разумеется, никто мне эту книгу не заказывал. Многие в Украине ей недовольны, хотя многие, наоборот, мне за нее благодарны. Я действую по принципу Блока: «Так велит мне вдохновение, мое свободная мечта».
Сегодня в Европе два интересных человека – Зеленский и Арестович. Говорю в «сегодняшней Европе» именно потому, что драма, которую они разыгрывают, очень европейская, фаустианская. Фауст – можно сказать, главный европейский сюжет. Роман об Арестовиче выйдет, думаю, в первых числах сентября. Сегодня я дочитал верстку. Я как продюсер этой книги, как преподаватель ее автора (это написал мой студент украинский, днепровский) непосредственно ответственен ко всем этапам выхода этого произведения.
Меня, честно говоря, радует, греет, что эта книга выходит. Мне нравится, что Украина является сегодня главным поставщиком сюжетов для литературы и политики в Европе. В свое время, я помню, говорил Лимонов мне в интервью: «Россия – это такая консьержка, о которой разговаривают в буржуазной семье». У нее постоянно какие-то драки с любовником, ее личную жизнь обсуждает весь дом, она красавица, плохо справляется со своими обязанностями. В общем, она – предмет разговоров буржуазной семью за утренним круассаном в выходные. Сегодня Россия играет в мире совершенно другую роль. Россия сегодня – тот бандит, который наводит страх на весь арондисман. Но при этом темы разговоров за круассанами все равно какие-то нужны. Нельзя же все говорить о том, что вас скоро из ближайшей подворотни замочат. Возникают какие-то мысли о противодействии.
Я должен сказать, что никогда еще… конечно, мы еще знаем недостаточно о предыдущих цивилизациях, о прошлом Земли… Но никогда еще, я думаю, наш мир, который мы знаем примерно с Шумера и Аккада, не сталкивался с противоречиями и вызовами такой степени серьезности, никогда еще у фашистов не было ядерного оружия. Никогда еще такая огромная страна не была захвачена таким маленьким во всех отношениях, жалким (прежде всего в отношении интеллектуальном) орденом меченосцев, гэбистской сатанинской сектой.
То, что Россия – это страна захваченная, давно уже известно. Я эту мысль развивал еще в «ЖД». Российская власть давно ведет себя как оккупанты. Для любой власти желательны люди несогласные, люди как минимум активные, а в России гражданская активность является самой серьезной степенью риска, самым большим поводом для риска. Любой человек, который активен в каком-то отношении, получает от оккупантов и коллаборационистов ярлык «больше всех надо». Никогда, ни в одной стране отрицательная селекция не была так развита. В России именно тихие, покорные, любую власть воспринимающие как богоданную являются наиболее перспективными карьеристами. Напротив, все, кто при нормальной селекции отбираются во власть, в России – самые главные, очевидные кандидаты на отсидку. И вся вообще наоборотная мораль этой власти, ее абсолютно изнаночная оккупационная природа, никогда не проявлялись так ярко, как при Владимире Путине. Честно говоря, и при Романовых это было именно так.
Эта власть подавляет в людях гражданскую активность и ответственность. Эта власть воюет не числом, а умением. Наконец, эта власть абсолютно грабительским образом относится к собственным недрам, к собственному национальному, культурному и минеральному ресурсу. Никогда еще не было в истории – поправьте меня – случая, когда такая огромная территория была бы реально завоевана настолько ничтожными людьми. И надо заметить, что их оккупантское поведение в последнее время утратило признаки застенчивости. Они воруют действительно не стесняясь, они убивают всех, кто на самом деле был бы для страны надеждой, был бы для страны главным ресурсом на скамейке запасных. Когда у тебя возвышаются воры, а сидят Горинов, Беркович, Петрийчук, все понятно про эту систему абсолютно. Но тоска и ужас заключаются в том, что долгая оккупация отбивает у людей отношение к стране как к своей собственной, отбивает личное патриотическое чувство. Патриотизм в России давно заменен коллаборационизмом, сотрудничеством с захватчиками. Подлинный патриотизм, подлинное чувство любви к стране убито. Отсюда и коррупция: понимаете, у себя не воруют. Воруют у страны так именно потому, что власть является органически чужой, воспринимается как не своя, и ограбить такое начальство – милое дело.
Все российские беды проистекают именно от оккупационной природы этого режима. Думаю, в ближайшее время единственное, что нам предстоит делать – это создавать новый образ России как своей страны; не захваченной, где чем хуже, тем лучше, а родной, где все зависит непосредственно от тебя.
Да, хорошая просьба – показать «VZ». Это как раз не сложно, почему нет? У нас уже на столике раскладывается замечательный этот желто-голубой заголовок. Я думаю, что… Я не уверен, что всем хватит, потому что у меня всего-то осталось от первого тиража 18 книг. Но кто хочет, тот может приехать и получить книгу с автографом. Увы, у меня нет автографа Зеленского, хотя он был в Америке не так давно. И чтобы ему из Вашингтона заехать на пару часов в Нью-Йорк. Но думаю, что незримое присутствие его ощущается. Хотя я писал книгу без согласования с ним и публиковал ее без его одобрения.
Я думаю, главное очевидно в книге: очевидно восхищение, преклонение автора перед героем. Потому что, в конце концов, он защищал мои ценности, он защищал честь той Европы, которая сегодня пробуждается и пересобирается вокруг Украины.
Тут два взаимоисключающих, довольно любопытных вопроса. Один – просьба не обращать внимания на оппонентов, на хамство не реагировать вообще никак. Другой: «Неужели комментарии под тем же «Живым гвоздем», например, во время сегодняшнего разговора, не отбивают у вас желание приехать в Россию?» Видите, я даже не думаю, что там комментируют сплошь боты. И не сплошь антисемиты. Они думают, что их обзывалка «Зильбертруд» или «Зильбертруп» меня очень сильно напрягает. Да я в школе к этому привык и к вашему школьному уровню, ребята, тоже. Неужели, пишут мне, что Россия другая, что вырастет поколение, которое не знало ваших книг, что вас успели оклеветать, что Россия возненавидит весь остальной мир…
Последняя мысль имеет под собой некоторую почву. Дело в том, что Россию ожидают действительно очень серьезные унижения. России предстоит унижаться гораздо больше, чем во время перестройки. Во время перестройки была поставлена на карту всего лишь советская власть, а сегодняшняя Россия вбирает в себя предыдущие семь веков своей истории. Сегодня подлежит отмене, деконструкции, пересборке вся государственность как она сложилась в опричном виде. Я в курсе своем «Russia Now» называю это «exception», «опричная», «кромешная» цивилизация, тьма. Она действительно восходит к слову «опричнина» – «кромешная». То есть это разделение страны на тех, кому все позволено, и на тех, кто кроме. Я рад, что я в земщине, а не в опричнине. Я не из тех исключительных, кому дал какие-то особые права Иоанн Грозный. Я счастлив, что я нахожусь даже не в оппозиционной, а такой отдельной, небесной России. Небесной родины я не предал.
Это такое ощущение страны, часть которой осталась на земле в реалиях грубо материальных, а другая часть, как и евреи в изгнании, поддерживается культурой веры, а не любовью к минералам. Я думаю, что после этих долгих многолетних унижений до осознания того, что мы натворили (именно мы, все вместе), до понимания той системы, которая была построена, – дистанция огромного размера. И у нас нет этого времени. Обычно такие изменения – моральные и культурные – требуют десятилетия. А у России будет короткий этап косметических перемен и потом, как я уже много раз предсказывал, думаю, с высокой долей вероятностью, к власти придет хунта. Военной власти в России не было еще никогда, военные никогда не были субъектны в политическом отношении. Никогда не были интеллектуалами, никогда не было в России культа военной косточки, того военного аристократизма, который был, например, в Германии, который был в Латинской Америке, где большая часть переворотов были военными.
Я думаю, России предстоит это последнее искушение прожить. Из какой амбиции, из какой амуниции? Видите ли, эти самые амуниции были ничтожны в Германии в 20-е годы, но страна сделала рывок. В России будет что-то подобное, настоящая Веймарская Россия, которую много раз предсказывал Янов. Унижения, о которых говорит Путин (нас поставили на колени, нас никто не слушал), – это в огромной степени мнимость. Россия как раз была окружена таким вниманием, заботой и любовью со всего мира во время перестройки, когда все флаги действительно хлынули в гости к нам. Такого внимания у нее не будет больше. Действительно, никакого взрыва народной любви Росси послепутинской не будет. Тогда поверили, тогда пытались Россию интегрировать в мировое культурное пространство. Сегодня такого не будет. Особенно если учитывать, сколько всего откроется! Вы не представляете, какие пласты, какие информационные потоки будут подниматься со дна. Сколько Россия узнает о себе, сколько мир узнает о ней! Естественно, рассчитывать после украинской войны на любовь и понимание Запада никто не сможет.
Вот мне говорят: «Вот вы сейчас в Америке, а ведь она очень часто нападала на страны, которые меньше». Америка очень часто вела себя как слон в посудной лавке и хуже: Америка бомбила Хиросиму и Нагасаки, хотя многие считают, что Трумэн правильно поступил: закончил войну, а то сколько жизней она бы отобрала. Варварская была бомбардировка, и я, советской пропагандой воспитанных, от этого клейма не отрекаюсь, как не отрекаюсь и от этих формулировок: варварская была бомбардировка, бесчеловечная.
Я думаю, что у Америки есть ровно одно преимущество: она умудряется за счет своей культуры, общественности глубоко и серьезно задуматься над тем, что она творит. Авторефлексия поставлена в Америке очень хорошо. А в России никак, потому что в России есть два дискурса. Один – мы самые лучшие, и поэтому все, когда мы приходим, должны сразу же подчиняться, а сопротивление – уже дерзость, уже оскорбление. Есть второй дискус – мы самые добрые, самые человечные, самые униженные, поэтому мы всех убьем. Попытка совместить оба дискурса – «мы самые бедные и мы самые сильные», – как правило, не удается. Особенно смешна она у Дугина и его единомышленников, Холмогоровых всяких многочисленных. Грешным делом, и у Крылова всегда было дикое сострадание к себе на фоне страшного самоупоения.
Мне кажется, Россия на фоне применения этих мантр совершенно утратила навык самосознания, самокритики, в общем, переживания трагедии. Переживать трагедию – это не значит бить себя в грудь. Переживать трагедию – это значит думать, всерьез осознавать. Ничего подобного в России не было и нет, не было очень давно. Думаю, что Россию ожидает в этом плане огромный шок, огромное удивление. Она начнет свою историю переоценивать. Но у нас, опять-таки, еще раз говорю, это все произойдет после последней вспышки. Послед надо вынуть, плаценту. Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада. Русский садомазохизм – национальный спорт, который хорошо поставлен. С этой иглы трудно пересадить. Я знаю, что трудно вылечить трудоголика. Но гораздо труднее вылечить маньяка, садиста. России предстоит серьезная психотерапия. Я не знаю, какой именно будет эта психотерапия, сколько времени она займет, кто будет ее осуществлять. Я знаю, что всем, кто ждет перемен, нужно осознавать временный, казуальный характер этих перемен, в достаточной степени случайный. Россию нельзя освежить косметическим ремонтом, и никакая оттепель не поможет. Россия нуждается в пересборке.
Это касается не только России. Весь мир наделал страшных ошибок. Почему ХХ век начинает казаться мне недурным? В последние дни прощания с ХХ веком, в дни так называемого «миллениума» я все чаще ловил себя (не только потому, что умирающим принято сочувствовать, но и потому что масштаб века очевиден)… я замечал, что о ХХ веке мы все еще вспомним ностальгически. У Волан-де-Морта были какие-то серьезные предшественники хотя бы. Да, сам Волан-де-Морт – это вырождение. Но Грин-де-Вальд – это, по крайней мере, возможность диалога. Человек с правилами, хотя и чудовищными. Европейский фашизм имел фаустианские корни. А вот то, что мы имеем сегодня, – это даже не фашизм, или фашизм биологический, или какой-то реванш биологии, реванш плоти. Это беспрецедентная вещь.
Это даже не выдерживает сравнения со Средневековьем. Потому что Средневековье (мы все это помним по бердяевскому «Новому Средневековью») – это время, по крайней мере, расцвета теологии. Да, это время жестокое, время власти мракобесов. Но, по крайней мере, за этими мракобесами стояла христианская интенция. Они извратили ее, конечно. Они сделали из христова учения инквизицию. Но у них одновременно с этим развивалось богословие, из которого вышли все науки. Богословие как основа философии, как базис самосознания, – все это было, конечно. Сегодня – то, что описано у Голдинга в «Наследниках», это реванш простоты. Или, по крайней мере, альтернатива развитию – простота.
Вместо развития с целеполаганием, развития с каким-никаким, а выстраиванием собственной эволюции (осознанная эволюция), наряду с этим происходит полное торжество эмоций, целью становится не разум, не открытие, не переживание, а какие-то именно физиологические реакции. Наше время войдет в историю как полновесный триумф физиологии, и физиологии самой примитивной. Когда ради оргазма идут на насилие, ради сытости – на грабеж. Когда результатом истории становится не сумма того, что вы поняли, и уж тем более не сумма того, что вы построили, а сумма того, что вы испытали. Торжество сырого мяса. Я думаю, что никаких эмоций кроме садического оргазма от твоих способностей, возможностей никто не испытывает в современной России и шире – в современной архаике. Она утратила средневековую утонченность и приобрела галимую жажду чувств. Как крыса, понимаете, которая бесконечно нажимает на педаль наслаждения и забывает пожрать. С этим, конечно, нужно много работать. Нужно пересадить людей на наслаждения совершенно иной природы, не на чистую физиологию, а на интеллект, на радость созидания. И, главное, на интеллектуальную радость, потому что человек все-таки – это то, что он может сделать, что он может построить. А у нас, особенно в современной России, предлагается гордиться двумя вещами – возможностью разрушить все то, что сделали другие (у нас есть самая большая бомба, и мы можем всех вас уничтожить, отсюда презрение к любой созидательной работе: «вы строите десять лет, а мы за секунду все уничтожаем: понято, кто здесь главный?»). Это первый пункт гордости. Второй пункт – потребление. Когда способность проглотить больше, как у Робин-Бобин-Барабека становится синонимичной способности все это провести. Вот вы можете сожрать? Помните у Евтушенко:
Если б собрать все то,
что выпил и слопал он,
цирк будет мал – это точно.
Требуется стадион!
Но если б хотели вы записи
всех мыслей его собрать
…
Была бы ненужной тетрадь.
Хватило б наклейки с пива,
и та бы просторной была.
Пишите, товарищ Пимен:
«Шайбу!»
и все дела.
Да, действительно, культ спортивного азарта очень был присущ этой публике. Но я не думаю, что эта публика является именно российской спецификой, именной спецификой нашего времени. Стихотворение Евтушенко «Богатырь» (или оно еще называлось «Чемпион») 1982 года.
Видите, Фланнери О’Коннор – ей посвящен следующий эфир «Кислорода» (он сегодня будет выложен, то есть завтра с раннего утра «Кислород» будет доступен у Яковлева) – говорит… То есть герой Мисфит, Изгой там говорит: «Христос нарушил равновесие». И действительно, в мир хлынула разнообразная нечисть в порядке компенсации. Он действительно нарушил равновесие: пришло абсолютное добро, а навстречу ему хлынуло абсолютное зло. Можно ли сказать, что нарушение этого равновесия оказалось фатальным, что человечество погибло, как считал пессимист Леонид Леонов? Что человечество теперь устремилось к антихристианству и, скорее всего, уничтожит себя на этом пути. Такая эсхатологическая катастрофа вырисовывается.
Я думаю, что у человечества хватит сил затормозить. Но то, что нарушение равновесия осуществилось, особенно было видно на примере русской революции. И не зря, кстати говоря, Леонид Леонов говорил на своей знаменитой встрече в 1978 году в Московском университете… Вот беда, конечно, сейчас Леонид Леонов в университет не был бы допущен, да и говорить ему там было бы не с кем, при всей его реакционности. Леонов говорил: не надо игнорировать русский опыт, русский опыт окажется чрезвычайно важен, критически важен для всего человечества. И темы западной литературы на фоне русских катастроф и вызовов кажутся мелкими. Высокомерно сказано, но это правда.
В России был предпринят невероятный космический рывок. И это не только рывок в космос, это попытка создать народ нового типа, который будет петь песни нового типа, у которого появится другой фольклор. Сейчас уже очевидно, что Октябрьская революция, сколько бы Ленин ни ругал интеллигенцию, был именно проект интеллигенции, и главная цель его была превращение народа в интеллигенцию. У этой интеллигенции много пороков и недостатков, но именно та ненависть, которую она вызывает у разного рода гопников, как раз доказывает, что она была лучом света в русской истории.
Высшая точка развития России – это, конечно, 70-е годы, когда интеллигенция постепенно стала большинством. Вернее, становилась большинством. Наттенс, правда, мне написал, что вы свой пузырь принимаете за народ. Я думаю, что мой пузырь был довольно типичен, являл собой довольно большую выборку. И, конечно, среднестатистический гражданин России 1975-1976 годов был в разы умнее сегодняшнего. И сам я, если бы жил в той стране, реализовывался бы по максимуму.
Почему я так много думаю о 70-х годах? Именно потому, что 70-е нам придется взять за образец, хотим мы того или нет. Все остальные утопии, честно говоря, или глупее, или неосуществимее. Так бы я сказал.
Что касается этого раздражения, этой ненависти, которая накопилась страшно… и, конечно, расплачиваться за нее будет не Путин. Путин как бы свой, а расплачиваться будет следующая российская власть, расплачиваться будут наследники Путина. На них будут отыгрываться, как на Хрущеве за Сталина. Сталин был злодей, и Путин злодей, получающий наслаждение от зла. Злодею многое прощается, потому что он такой родился, потому что это его биология. А все остальные, кто пытается быть злодеями, кто применяет злодейские тактики, – они, конечно, менее органичные существа. И им придется расплачиваться гораздо серьезнее. Но этот поток зла меня не останавливает, не тормозит. Во-первых, потому что это самые громкие, самые вонючие, это пять процентов населения.
Тем же, кто мне сочувствует, кто понимает, о чем я говорю; те, кто способен проследить за ходом мысли, составляют как раз большинство. И с ними нам поднимать страну, с ними нам поднимать интеллигенцию, возвращать нормальное состояние России. Но я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это будет временным делом; всех, кого мы воспитаем, попытаются либо выгнать из страны, либо свести на стадион, и там, на этом стадионе, устроить сентябрь 1973 года в Чили, Виктора Хару пытаются заново убить. Конечно, мы будем со своей стороны готовиться, чтобы этого не произошло. Но я абсолютно готов и к тому, что заново эту катастрофу придется пересиживать за границей, если успеем. Но она будет недолгой, потому что начнется она сразу с ядерной атаки. А ядерная атака вызовет у всего мира, я думаю, полноценный масштабный ответ. Я думаю, НАТО не позволит себе прощелкать еще одну опасность. Я думаю – правильно многие военные эксперты об этом пишут, – что НАТО к 2035 году будет вооружено против России гораздо лучше, чем сейчас. Если, конечно, все мы досуществуем до 2035 года. Возможны эсхатологические катастрофы, либо экологической, либо нравственной, либо военной природы. Милитаристские какие-то эпизоды. Не важно. Дожить до 2035 года, прожить следующие десять лет – самое серьезное испытание, которому мир когда-либо подвергался. Это хуже фашизма. Во-первых, потому что фашизм не был вооружен ядерной триадой. А во-вторых, потому что фашизм таил себе зерна оппозиции. Могильщики у него были.
А у современной России не будет никакого оппозиционного взрыва, и она погибнет не от революции. Она погибнет из-за того, что загонит сама себя в чудовищный кровавый тупик. У нее не осталось внутри страны (или их осталось очень мало) бенефициаров перемен. Наоборот, большинство людей страшно хочет, чтобы все так оставалось. Они дико гордятся тем, что ничего не происходит: «у нас война идет, а ее никто не замечает». «Мы наоборот готовы еще долго так терпеть, и даже нам не особенно приходится терпеть, поскольку все у нас есть».
Видимо, поскольку с самосознанием, с критикой, с переменами в стране все обстоит плохо, стране предстоит напороться на собственную глупость, на собственных экспертов и стратегов. После того, как это произойдет; после того, как самый страшный соблазн национализма, культ врожденных ценностей, – после того, как это все ХХI победит, расстанется с этим навеки, настанет золотой век, настанет век биологической эволюции. Вообще, первая половина ХХI века соберет в себя, как мусорная гигантская свалка, все страшные риски, все худшее, что есть в человеческой истории. Когда это закончится, мир шагнет в творческую, созидательную, абсолютно небывалую по интенсивности эру. Но эта эра, прежде чем наступить (как сказано у Честертона, не особенно мной любимого в последнее время), потребует от всех нас сказать: «Да, мы люди доброго порядка, но и мы страдали. Мы выстрадали этот новый порядок».
Придется очень долго стряхивать с себя скорлупу, страшные родимые пятна отмывать, родимые пятна той конструкции мира, которая не справилась в 40-50-е годы. А надо прямо сказать: после победы над фашизмом у мира был исторический шанс, но этот исторический шанс был проигран. Прежде всего потому, что страна-победитель (и эта победа, я думаю, абсолютно бесспорна и морально чиста) сама несла в себе зерна страшных будущих катастроф. Страна-победитель восемь лет спустя после этой победы оказалась перед лицом нового вызова, и с этим вызовом она не справилась. Если бы послесталинскую революцию осуществляли более умные люди, более интересные… Я не уверен, что это мог быть Берия. Но кто бы это ни был, это были люди уровня Маленкова. «В тяжелом, смутном взгляде Маленкова неужто нынче вся твоя судьба?» – это Георгий Иванов [Наум Коржавин]. «Берия, похожий на вурдалака, ждущего кола», Молотов там же упоминается.
Конечно, наследники Сталина были Сталиным проварены в чистках, как соль. И даже Хрущев, наиболее гуманный, был далеко не гуманистом. Чудовищный был персонаж, если по правде говорить, руки по локоть в крови были. Поэтому, при всей его честной попытке выстроить такую более человечную Россию, его представление о человечности было завязано на культ гопоты, на простоту. Хрущев не любил интеллигенцию, при всех его разговорах с интеллигенцией, сборах интеллигенции творческой в Кремле… И Борис Натанович Стругацкий очень точно писал об этом в «Комментарии к пройденному»: «1963 год – это год, когда интеллигенция поняла примерно, с кем она имеет дело».
Хрущев интеллигенцию не любил, он ее боялся, он боялся, что ему устроят клуб Петефи. И даже Андропов при всей своей любви к интеллигенции и попытках с ней дружить, скорее, опасался и верил только в лояльных. Сами по себе люди прорыва, люди перемен были ему не нужны.
Понимаете в чем беда? Любой российский реформатор рано или поздно утыкается в необходимость отменить себя. Поэтому он не идет на перемены. Поэтому он как бы устраивает нагноение. Как всякая незаконченная операция, это вызывает гнойник. А дальше – сепсис. Или его убивают революционеры, либо его убирают свои. Любые реформы в России заканчиваются на попытках реформировать трон самого реформатора. И к сожалению, все эти реформы всегда идут только сверху. Катастрофа, ничего не поделаешь.
Значит, нужен какой-то другой, принципиально новый способ реформирования. Вообще, я скажу, что любые испытательные полумеры, любые попытки реформировать Россию потому уже никуда не годятся, что их главная цель – ничего не менять. Как было при Хрущеве в 1958 году. Почему все эти люди кинулись осуждать Пастернака? Потому что Пастернак грозил обрушить их хрупкий мир. Только что появился человечный начальник, начальник с человеческим лицом. Давайте все его любить, давайте все будем к нему лояльны до предела! Да, в этом, наверное, заключена была главная ошибка – изменить систему, ничего не меняя. Эта система обязана радикально переосуществится, и она радикально пересоберется. Потому что все возможности имперского развития будут исчерпаны. Пока последняя, а именно милитарная, остается.
«Что вы можете сказать об Александре Зиновьеве и его конфликте с Ильенковым?» Перечитал «Зияющие высоты» и понял, что эта книга откровенно глумится над читателем. Схожие оценки вызывает у меня и личность Зиновьева».
Зиновьев был из тех людей, которые – они и сегодня в России хорошо представлены – негодуют на Прилепина и компанию. То есть, грубо говоря, выгнали либеральную номенклатуру, пришла номенклатура патриотическая. Выгнали Преображенского – пришел Шариков. Это пишет женщина, которую я совершенно не хочу лишний раз делать ей рекламу в эфире, но она как раз очень страдает из-за того, что как при либеральной, так и при патриотической номенклатуре никто ее не спешит провозгласить новым Довлатовым, на что она – воспитанница Топорова – очень претендует.
Конечно, это даже не было номенклатурой. Вообще, одна литература просто сменилась на другую. Это совершенно очевидно. Я-то себя номенклатурщиком признать не могу, это было бы нечестно: я никаких преимуществ от своей литературной славы не получал. Проблема в ином: это все жабогадюкинг, и его в России будет сейчас очень много. Новые литературные силы приходят не там, где есть новая волна (не только в кинематографе или в прозе, в стихах – стадионная новая волна), а там, где есть реально меняющаяся среда. Там, где есть новые способы руководства, где есть новая структура элиты. Ничего подобного в России не произошло. Здесь по-прежнему близость к начальству является главным критерием литературного успеха.
Я думаю, что в современной России говорить о каком-то литературном возрождении можно еще с меньшим основанием, чем в 1920-е годы, когда все-таки определенная новая волна возникла, появилась – в диапазоне от ЛЕФа до «Серапионовых братьев» или ОБЭРИУтов. Сегодня ничего подобного нет, а если есть, то только где-то очень глубоко в подполье. Но одно совершенно очевидно: все эти недовольные недовольны прежде всего своим положением, а не той катастрофой, которую Россия принесла в мир. На этом фоне, мне кажется, все литературные разборки должны умолкнуть.
Вот мы будем сегодня говорить про Уве Йонсона. Я не случайно взял его темой лекции, потому что я сейчас с наслаждением читаю английский перевод его романа «Дни» (или «Годы», «Годовщины» – разные есть варианты). Вот Уве Йонсон говорил: «Нам, немцам, в принципе, после того, что мы натворили в 30-е и 40-е годы, надо бы вообще молчать, когда заходит разговор о будущем человечества. И нам надо стыдиться приковывать внимание к себе, надо стыдиться обращать на себя внимание. Но у нас есть интересный опыт – опыт существования разделенной нации. Этот опыт, по крайней мере, способен составить тему серьезной литературы».
Я думаю, у России, которой тоже надо бы постыдиться того, чего она творит, есть чрезвычайно любопытный и, может быть, креативный и плодотворный опыт существования рассеянной страны. Рассеянная Россия. Действительно, вынужденный отъезд огромного количества людей – программистов, ученых, социальных мыслителей – создает ту ситуацию, до которой Ильенков и Зиновьев попросту не дожили. Ситуацию, когда все советские люди – люди, рассчитывающие на корысть и крохи с барского стола, остаются. А люди, которых интересует истина и литературное качество, уезжают.
До этого и вне этого все конфликты в русской литературной среде были уже мною упомянутыми конфликтами за преимущество, за кусок, за похороны в дубовом зале (точнее, гражданскую панихиду), и так далее. Конфликт Ильенкова с Зиновьевым (и вообще, все конфликты Зиновьева) был конфликт обиженного человека. Я наблюдал Зиновьева, я слушал его публичные выступления. Зиновьев оценивал себя (может быть, с некоторыми основаниями, но мне кажется, что нет) до такой степени высоко, что его никакое земное признание не могло бы удовлетворить. Только полное уничтожение конкурентов и провозглашение самого себя земным богом.
Я не берусь оценивать его логические заслуги, не берусь оценивать его диссертацию «Логика в «Капитале» Маркса». Может быть, он действительно был создателем новой логики. Но его литературные произведения – действительно очень качественные, очень остроумные и длинные фельетоны. Говорить о литературном прорыве после «Зияющих высот» совершенно невозможно. А уж «Homo soveticus» или «Западнизм» – это все произведения абсолютно фельетонного уровня, никакой глубины в них нет. Это все социология глубоко униженного человека.
Ильенков – другой случай. Ильенков пытался, оставаясь в рамках марксизма, построить новую общественную науку и, чувствуя невозможность это сделать, зарезал себя ножом. Человек, который перерезал горло сапожным ножом, чувствовал страшную внутреннюю боль. А, возможно, страх ареста в его случае накладывался. Возможно, унижение от явного несоответствия судьбы и дара. Он был человеком масштабных идей. В отличие от Зиновьева, он действительно мог бы стать основателем новой социологии. Но так получилось, что он пытался при этом остаться в рамках марксизма, а марксизм, к сожалению, при всех своих замечательных прозрениях и методах в качестве мировоззрения не годится. История по Марксу – это, как замечательно писал Набоков, «попытка подменить скучными экономическими причинами праздничную историю человечества». Историю религиозную, культурную. Конечно, тут главная трагедия Ильенкова в том, что ему как реформатору, пришедшему к необходимости отмены себя, пришлось бы от много отвлечься, чтобы стать ученым планетарного масштаба.
«Знакомы ли вы с новеллой Волевого «Яромаська»?». Знаком. «Это ведь тоже о расщеплении личности на фоне революции?» Нет, то есть, на самом деле, это не о раздвоении личности даже, а о том, как у человека отрастает новая личность после революции. О том, как человек, переживший революционное потрясение, действительно и буквально становится другим. Отрастание новой личности бывает при сильной любви, при сильных социальных потрясениях. Это может стать темой культуры, и эта тема сейчас довольно насущна. Но у меня речь идет о другом: о том, что расщепление личности (по крайней мере, в моем романе) – это случай Пессоа, такого замечательного португальского автора. По-моему, совершенно не талантливого, но при этом гениального. Как справедливо говорил Уайльд: «В произведения я вложил мой талант, а в жизнь – мой гений».
Когда Пессоа писал свою «Поэму моря» или замечательные куски «Книги непокоя», он был талантливым публицистом, и только. Или талантливым поэтом акмеистического склада. Но когда он изобретал своих субличностей, в том числе одной из таких субличностей был тот же Фернандо Пессоа, но не тождественный Фернандо Пессоа, когда он изобретал своего бухгалтера, который втайне пишет поэмы замечательные, – да, там он был гением. Вообще, он очень точно пишет: подлинное творчество – создание гетеронимов, то есть создание сущностей внутри себя. Подлинное творчество – это не писание романов или стихов, а это создание субличностей, то есть то, чем постоянно занят бог. Вообще, идея о том, что все люди – субличности бога, есть идея чрезвычайно красивая и перспективная. И мы тянемся к другим именно потому, что мы в других тоже видим бога. Мы все члены одного тайного общества. У нас внутри небольшой (с горошину размером) кусок божественного вещества. Но проблема в том, что в некоторых людях этого божественного стрежня нет вовсе. Вопрос о том, бессмертна ли душа, который широко обсуждается и которому посвящен роман «Автор» (вторая часть моей трилогии); вопрос о том, бессмертна ли душа, имеет тавтологическую природу. Душа есть то, что бессмертна. Если у вас есть душа, то она бессмертна. Вопрос в том, что она не у всех есть.
Знаете, как не всякое яйцо не оплодотворено… иногда курица без участия петуха, без любви, без секса несет какие-то, что называется, пустые яйца, которые, сколько ни высиживай, не высидишь. Я думаю, что огромное количество людей не несет в себе души. Это в еврейское мифологии тоже сказано, что огромное количество душ конечно. Я, правда, не думаю, что оно конечно, оно просто… Создавая субличности, далеко не каждый раз Господь наделяет их творческим потенциалом. Понимаете, больше всего, проще всего (я уже начинаю пересказывать «Автора») эту метафору («Что такое человек?») можно определить с помощью волны. Волна разбивается, но никуда не девается. Бог принял вашу форму на какое-то время. Вопрос в том, что бывают волны океанические, а бывают глубже, бывают волны нефти, например. И божественной влаги в этих людях нет, они не являются отражением, инкарнацией божественной сущности, божественной субстанции. Я знаю массу людей, у которых внутри нет намека на бога, от такого человека за десять минут устаешь больше, чем от ночи в поезде с унылым храпящим попутчиком. Вот таких людей, с которыми не может быть контакта, потому что там не с чем контактировать, – таких людей очень много.
«Переживания, связанные с политикой, мешают вам в творчестве, в упорядоченности? Если да, то как вы с этим справляетесь?»
Я не выделяю политику как что-то отдельное от моей жизни. Политика – всего лишь предельно заостренный, предельно наглядный случай всей экзистенциальной проблематики. Смысл жизни – политика, гуманизм, отношение к людям… Все это в политике, как капля воды, фокусируется. Переживания по поводу Зеленского или по поводу Путина – это совершенно не политические, а экзистенциальные переживания. Вот у нас сегодня есть главные доказательства того, что если человек внутренне пуст, то дьявол заполняет весь предоставленный ему объем. Дьявол лезет в любую щель. И пустые люди являются для него наиболее привлекательным, захватываемым плацдармом. Если человек внутренне ничего из себя не представляет, то как раз наиболее вольготно и самонадеянно там размещается самая темная, самая опасная сущность. Это надо иметь в виду.
Кстати, я многих знал ныне… даже особо не преуспевающих, они преуспеть особо не смогли…. Но ныне лояльных графоманов я знал очень много. Меня поражала озлобленность и пустота этих людей. Их сальеризм абсолютный, направленный далеко не только на меня. И я очень рад, что дьявол заполнил эту сущность, проявив ее. В этот сосуд налили воды, и форма сосуда стала видна. Только налили не воды, а кислоты.
Много вопросов, мечтаю ли я о сладостной мести… Нет. Знаете, у меня столько работы будет, что отлавливать негодяев по одному и отделять мясо от костей… Они же будут прятаться очень хорошо. Россия будущего будет состоять их тех, кто выпячивает свое эго, и тех, кто его старательно прячет. Те, кто прячет, поумнее. Но им трудно будет, конечно. За ними будет объявлена охота в остальном мире, настоящая охота. Я думаю, украинские спецслужбы никому не простят мерзостей. Но, как говорил мне представитель украинских спецслужб в Киеве 2022 года: «Если бы мы вас травили, мы бы с вами сейчас не разговаривали».
Я думаю, что надо им предоставить эту сладостную месть, а самим заняться делом. И сколько бы там обо мне ни писали и ни говорили антисемиты и русофобы всех мастей (под русофобами я понимаю тех, кто ненавидит русскую культуру и русскую свободную мысль), это мне не очень интересно. Не очень мне интересно сводить с ними счеты.
«Как вы относитесь к оговорке Анны Монгайт о «киевском режиме»?» Я думаю, что, во-первых, оговорки Анны Монгайт в эфире не являются чем-то принципиально важным. Она, как и все журналисты «Дождя», много героического и нужно делает в этих эфирах, и не нужно ставить всякое лыко в строку. Но второе, что я считаю более важным: я не вижу ничего оскорбительного в слове «режим». Помните, у Филатова:
Какой болезнью я ни одержим, –
Повинен в ней сегодняшний режим.
Режим – это как режим дня, как режим работы прибора. Это такая совокупность условий. Другое дело, что в российских нарративах патриотических слово «режим» всегда является аналогом «строго режима». Тюрьма строгого режима, особого режима. Это как слово «зона», которое в России имеет смысл «тюрьма», тогда как во всем мире это четко ограниченная территория.
Но я думаю, что в этой оговорке нет ничего ужасного. Пойдите поработайте в режиме круглосуточного прямого эфира, и я на вас посмотрю. Вы вряд ли вообще от волнения рот сможете открыть. Но опять-таки, не та это тема, чтобы отвлекаться от событий сегодняшнего дня.
«Расскажите о книге «Бог, который лопнул». Это английский консерватор Кроссман решил выпустить сборник эссе людей, разочарованных в левой идее, марксизме и коммунизме. Это была большая серьезная мода. Не зря Андре Жида так травили, когда он написал «Возвращение из СССР», причем «возвращение» в широком смысле – возвращение из советского гипноза. Надо быть Селином, чтобы с самого начала увидеть – в «Арабесках для погрома» – в советском режиме триумф ненавистных ему евреев. Надо было быть Селином, который ни во что не верил, чтобы с самого начала сказать, что ленинградская больница больше похожа на конюшню, чем даже на ветеринарную лечебницу во Франции. Люди, которые ничем не обольщаются, которые ни во что не верят, которые с самого начала пытаются сосредоточиться на самом зловонном, – такие люди действительно ошибаются в сторону положительную сторону, редко дают сугубо положительные оценки. Но зато у таких людей повышенный шанс уважать силу, стать коллаборационистом. Давайте вспомним, что при немцах антисемит Селин был коллаборационистом номер раз. И за это, хотя он, в общем, никакими преступлениями конкретными, кроме мыслепреступлений, себя не запятнал, существом нерукопожатным в литературе он стал надолго. Я никакой травли не люблю, но Селин ее заслужил.
Я купил сейчас его книгу «Война», это вторая часть трилогии. «Из замка в замок», «Война», третью забыл часть, напомните. Я купил английский перевод и буду это внимательно читать. Но Селин – это наглядный пример того, что трезвость и цинизм бывают хуже любых иллюзий.
Я возвращаюсь к теме левой идеи. Книга, которую собрал Кроссман («Бог, который лопнул»), – это шесть эссе писателей, переживших определенное увлечение левой идеей. Это не только Андре Жид, который все понял довольно быстро. Но тут и Артур Кестлер, который был, на мой взгляд, одним из крупнейших писателей и мыслителей своего времени. Я тут, кстати, прикупил его роман «Воры в ночи» – это шедевр абсолютный. Там же Спендер, там еще три автора менее известных, в основном это прозаики, а не социологи. Но все они пишут о том, как они с трудом сбрасывали это представление о коммунизме как о свободе.
Особенно хорошо Жид об этом пишет: что для меня, говорит он, самым большим, самым фатальным разочарованием было то, что в России, сбросившей царскую цензуру, церковную цензуру, не прибавилось главного – свободы совести, свободы самоопределения. И во многих отношениях коммунистический режим, пишет он, был глупее и примитивнее режима царского.
О своем разочаровании в левом идее, в материалистическом подходе к истории, в разочаровании в культе большинства, культе дисциплины очень замечательно говорит Кестлер. Они все нашли в себе силу в 1949 году написать. 1949 год – это время, когда Советский Союз в результате Холодной войны снова стал демонизироваться на Западе. И страна, которая воспринималась как победитель фашизма, оказалась родиной нового фашизма. Там подробно описано все, что происходило в русской культуре в 1947-1948 годах. Конечно, именно советский эксперимент, проект был для многих ключевым фактором разочарования. Потому что никакого послабления после войны, никакого оттепельного подарка нации не произошло. Люди заслужили этой победой, казалось бы, хотя бы свободные выборы. Нет, ничего подобного – никакой свободы печати, никакой свободы религии.
Я думаю, что эту книгу – гениально написанную, никогда не переводившуюся на русский язык, – сейчас бы самое время переиздать. Потому что о левой идее там сказать много горького и справедливого. Но добавить бы туда шесть эссе людей, которые разочаровались в идее правой. Прав, конечно, один из мастеров, к которым я обратился (Юлий Дубов). Он сказал, что нужно уточнить, что я имею в виду под «правой идеей». Если сэра Исайю Берлина, то никакого разочарования в правой идее не наступает. Он – великий мыслитель свободного мира. А если я говорю о консерватизме путинского или трамповского образца – да, разочарование очень сильное.
Значит, нужно пять-шесть эссе людей, которые увлекались правой идеей, идеей честертоновской… И сегодня, когда самое страшное ругательство интеллектуалов – это «левак»; сегодня, мне кажется, левая идея нуждается в пересборке, анализе. Как говорил Филатов: «Потому что сердце слева». Я, конечно, в гораздо большей степени левак, но леваки, которые кричат «From the river to the see», вызывают у меня ужас и отчаяние. Поэтому всю эту устаревшую парадигму надо переосмысливать.
И главное, написать эссе «Почему я не правый?» так же точно, как написать эссе «Почему я не атеист?». Если вы готовы – обращаюсь к писателям и публицистам – написать о своем разочаровании в правой идее или, по крайней мере, о том, какие приключения ожидают эту идею в будущем, you are absolutely welcome. Я, конечно, некоторым людям уже заказал, но некоторым, если пришлют самотеком, буду просто рад включить… Мало того, что «Бог, который лопнул» – это книга, которую в любом случае надо переиздавать. Потому что всегда интересны интеллектуальные приключения.
Вот Евтушенко в свое время предложил в «Литературке» такую рубрику – «Покаяние». То есть что мне не нравится в себе, что я ненавижу в себе. И ему Чуковский сказал: «Ну хорошо, вы напишете, а кто еще готов себя так раздевать?»
Меня интересуют тексты об интеллектуальных приключениях. Я не скрываю того, что я действительно на Путина возлагал надежды очень серьезные, mea culpa. Другое дело – есть у меня оправдание, – что альтернатива Путину, а именно Лужков и Примаков, устроили бы все сегодняшнее еще в нулевые годы. Но и в нулевые годы Путин тоже наделал бед. Моя неприязнь тогдашняя к либерализму как к модной повестке во многом сохранилась. Другое дело, что я сам получаю клеймо либерала, а для меня «либерал» – это комплимент все-таки.
Поэтому я в переиздании этой книги вижу интересный опыт прежде всего самоанализа. И я призываю людей рассказать о своей интеллектуальной биографии, о своей эволюции. Думаю, что такую книгу вы будете читать с огромным интересом и с глубокой благодарностью. У меня есть издатели, не только Георгий Урушадзе во Freedom Letters, с которым мы уже обсудили эту идею… Но и, разумеется, многие американские, британские издатели были бы заинтересованы и переиздать 80 лет не переиздававшуюся «The God That Failed», и вызвать, спровоцировать такую интеллектуальную дискуссию сегодня. Несколько спрошенных мной друзей и коллег уже горячо откликнулись. Я думаю, что эта книга будет любопытной. Если вам хочется ее прочитать или в нее написать, пишите в личку, как говорится.
«Есть ли у вас любимый президент США? Если да, то кто? Что вы о нем посоветуете?» У меня – Рузвельт, Франклин Делано Рузвельт. У меня в этом плане все довольно предсказуемо. Почетное второе место занимает Линкольн, а третье, пожалуй, – Рейган как самый остроумный из них. Ну а дальше там идут многие другие замечательные люди, которые, безусловно, заслуживают доброго слова. Это Эйзенхауэр, Никсон, Кеннеди. Много было ярких людей, такого масштабного позорища, пожалуй, Америка и не видала. Не было такого президента, который бы ни одного слова не говорил всерьез. Я не знаю, может, Трамп это нарочно делает. Но, наверное, не нарочно: может, это такая дымовая завеса, способ отвлечения.
Вообще в Америке были и президенты-гуманисты, и президенты-мыслители, и президенты-острословы. В любом случае, американская политическая история – увлекательная тема. В отличие от российских генсеков, каждый американский президент проходил большой личный путь. У меня очень глубокая симпатия к Обаме. Я помню, Лев Лосев мне сказал: «Обама, в сущности, идеальный бюрократ: он делал идеальную карьеру. Но ни опыта производства, ни опыта творческой работы у него нет».
Я бы с этим не согласился. Во-первых, он все-таки был неплохой писатель, «Мечты наших отцов» – недурная книга. Но дело не только и не столько в этом. Он, безусловно, персонаж себя сделавший. И он как герой собственной книги, как объект собственного мифотворчества интересен. Мне кажется, что восемь лет, которые Америка прожила при нем, был такой запрыг, заскок в будущее. И до обамовского уровня Америке еще расти и расти. Думаю, что это будет для будущего один из самых наглядных и чтимых героев века.
«Чем провинились Беркович и Петрийчук, что их так упорно убивают?» Я рад, что вы это понимаете, говорите именно эти слова: их убивают. Самое простое – это тоже публичное садо-мазо, мучительство женщин – молодых и красивых. Но если брать более глубоко, то, конечно, Беркович – очень талантливый драматург сама по себе, не только как режиссер и как поэт. Они со Светой Петрийчук оба драматурги, вот что мне кажется главным. Театр всегда был сферой преимущественного интереса тоталитарных властей. Что я понимаю под «драматургией»?
Когда мы говорим, что Беркович прежде всего поэт… Она – драматург собственной судьбы, она выстраивает из своей жизни потрясающее театральное представление, страшное очень. Но драматург она прежде всего потому, что любой драматург эпохи должен главный конфликт этой эпохи обозначать. И Беркович в своей жизни, в своем театральном деле, в своих стихах этот главный конфликт – конфликт абсолютно библейского масштаба – обозначает с невероятной яркостью. Это люди, которые получают наслаждение от мучительства, которые любят мучить; и люди, которые любят работать, созидать, у которых есть способность что-то творит. Беркович в своей жизни, когда она усыновляет, удочеряет детей, когда она создает театр, когда она выпускает книги, когда она выступает на процессе, когда она пишет книгу о тюремных котах, – все это проявляет ее главный талант – она чувствует чужую боль. Да и у Петрийчук в «Туарегах», да во всех ее пьесах… «Туареги», кстати, замечательный сборник, спасибо за его оперативное издание. Петрийчук этот конфликт не просто чувствует, у нее как раз в «Финисте Ясном Соколе» это помещено в объектив. Для нее главный конфликт драматургии – между людьми, которым есть зачем жить, и теми, кто плывет по течению, ничего не созидает, не делает, то есть людьми, которые пассивны в творческом отношении. Мне кажется, что Петрийчук как раз тем особенно опасна, что она как драматург умеет насыщать произведения действием. А действие – это самое опасное для сегодняшнего российского – назовем вещи своими именами – режима.
Посмотрите, сколько Петрийчук и Беркович, даже сидя, успели сделать, сколько они успели написать! Как они потрясающе обнажили, разделили эти полюса русской жизни. И вот тот человек, который на них донес (лишний раз не хочу упоминать его грязное, мерзотное имя), и все сочувствующие этому доносчику, – они, безусловно, с предельной наглядностью обнажили другой полюс. Полюс людей, не способных творчеству; людей, наслаждающихся мучительством. Их мучительство довольно изобретательно, но в целом однообразно. Думаю, что оно уже надоело. Я думаю, что если уподобить создателя драматургу, а остальных людей – зрителям, мне кажется, что большинству зрителей люто надоело смотреть на эту, как правильно пишет Елена Эфрос, игру в одни ворота. Вообще, когда-нибудь в серии «ЖЗЛ» обязательно появится книга о семье Жене Беркович, о Катерли-старшей, журналисте блокадном и репортере, о Нине Семеновне Катерли – ленинградском фантасте и сказочнике, о Елене Эфрос – удивительном поэте и правозащитнике, о Марии и Евгении Беркович – о младшем поколении этой семьи, о людях, которые с невероятным упорством и невероятным постоянством вызывали у этой власти зоологическую ненависть, абсолютно имморальную и абсолютно непобедимую. Да, это катастрофа, конечно, и я очень рад, что судьба этой семьи сегодня находится в центре внимания, в том числе Запада.
Тут много вопросов, что можно сделать? Это ситуация, когда жизни надо спасать. У Жени Беркович потеря веса страшная. Она сама сказала, что случился депрессивный эпизод. Но это не то, что мы называем депрессией – припадки лени или дурного настроения. Беркович никогда не жалуется, она никогда не могла себе этого позволить. Но случай Беркович – это уже соматическое, а не психическое, самое что ни на есть физическое заболевание, очень тяжелое и серьезное. Ее надо спасать. И Свету Петрийчук надо спасать тоже, она выглядит на последнем суде очень страшно.
Я думаю, их умение держаться не должно ни в коей степени нас успокаивать. Разумеется, единственное, что можно реально сделать, – на всех уровнях требовать полномасштабного обмена. Можно посылать письма, но это паллиатив. Можно посылать посылки, но там всем, что надо, занимаются адвокаты. Сейчас надо не облегчать участь, надо менять участь. Разумеется, Беркович и Петрийчук должны быть на свободе. Как и Горинов, как все, кто осужден по этим фейковым статьям о фейках; все, кто посажен во время войны… Это должно быть таким же будничным делом правозащиты, как и обмен пленными. Понимаете, пленных обменивают – и эти люди должны быть тоже результатом обмена.
Меня, конечно, спросят: а есть ли политзаключенные в Украине? Не будем углубляться в терминологические споры, но в Украине, безусловно, есть люди, которым вменяется идеологическое преступление, коллаборационизм, предательство. Не важно, на кого менять. Мы знаем, что в России все люди, которые сидят по этим статьями, сидят за правду, за попытку помочь украинцам, беженцам прежде всего, детям… за попытку рассказать об их реальных страданиях. И под любым предлогом, не важно – кого на кого, не важно – как… Важно добиваться, чтобы все эти люди, по большей части немолодые, оказались на свободе.
Я думаю, что это касается и Шлосберга, который сидит под домашним арестом, который тоже никакого преступления отроду не совершал. Это касается и Дмитриева, который сел еще до войны, мы все знаем, что он сидел за Сандармох, за рассказ о реальном количестве репрессий и о том, как эти репрессии происходили. Дмитриев – историк, историк, каких мало.
Вышел, кстати говоря, Малахов, который является одним из замечательных поэтов настоящего времени. И то, что он вышел после двух лет отсидки, – это, конечно, само по себе событие более чем яркое… Я просто ищу название, как назывался его телеграм-канал (все держать в голове невозможно). Да, «Дореволюционный советчик». То, что он вышел, – тоже огромное событие. Но я должен сказать, что ему понадобится долгая психологическая, эмоциональная реабилитация. Но самое главное, что сегодня таких сроков уже не дают. Сегодняшние сроки будут сталинскими, драконовскими, большими. Арестовывать будут не за фейки об армии. Армейская реальность будет на какое-то время прекращена, отменена, но одно совершенно несомненно: будут искать уголовные предлоги, чтобы тем самым осложнять борьбу за этих людей. Клевета, которой они будут подвергаться, будет сложнее и изобретательнее, хотя о большой изобретательности трудно говорить.
«Вы в последнее время много говорите о Прометее и других прототипах Сатаны, об ошибочном отношении к нему». Об ошибочном – потому что их принимают за агентов прогресса. «Что вы думаете о первородном грехе и змее-искусителе?»
Отождествить первородный грех и просвещение очень старались и многие просветили, и многие такие члены фан-клуба Мефистофеля. Значит, мы – Прометеи, мы дали людям знание, мы несем прогресс… Надо сказать, что это знание только разрушительной природы, это сокровища оружейные, а ни в коем случае не залог свободы. Но разумеется, будет много (и было) попыток отождествить познание с главным грехом. Первородный грех не в познании. Первородный грех в том, что ослушались Господа. Он сказал: «С этого дерева не ешьте», и там случайно оказалось яблоко познания добра и зла. А могло оказаться, как это часто бывает, яблоко убийства, яблоко насилия. Познание далеко не всегда несет людям войну. Но прометеевское познание – это огонь, и не случайно носителем света является Люцифер. Человечество, рассказывая о себе эту легенду, отождествляет свет, просвещение с орудиями уничтожения, убийства, и так далее. Далеко не всякое знание имеется в виду, особенно знание запретное.
Господь пытался сохранить людей в состоянии века невинности. Но почему они яблоко съели, в чем заключается первородный грех? Господь попытался их предостеречь от проявления свободной воли, а они взяли на себя ответственность за то, что будут делать. И именно с этого момента начинается грехопадение, ведь спихнуть больше ни на кого нельзя. В этом плане, я думаю, Господь втайне одобрял их решение.
«Какие лучшие детские книги написаны в последнее время?» У Архангельского была хорошая детская книга, но у меня до нее руки не доходили, я ее, к сожалению, не читал. Есть хорошая американская книга, которую написала русская, кстати, по происхождению, москвичка. Я не знаю, как правильно произносить ее имя – Вера Брозголь… Сейчас я уточню. Книга называется «Вернуть отправителю». Она очень интересный вообще человек, сравнительно молодой. Да, Вера Брозголь, «Return to Sender». Это детский смешной роман, вышел он 6 мая этого года. Роман того же примерно качества, как хулиганская проза Астрид Линдгрен. Просто она еще, как Туве Янссон, сама себя иллюстрирует. Вот Вера Брозголь… Мне очень приятно, что она москвичка; очень приятно, что ее книга пользуется такой славой. Кстати говоря, мой сын Шервуд с большим наслаждением слушает это произведение. Прежде всего потому, что в этой книге безумно привлекательные образы хулиганских детей.
Шервуд абсолютно двуязычный ребенок, иначе он бы не мог общаться со своими коллегами-детьми, которые ходят в секцию. Он же такой атлетический очень, ему очень нравятся силовые упражнения. По своим параметрам он не производит впечатление рыхлого, расслабленного гуманитария. Он любит именно всякие силовые упражнения. Естественно, что с детьми он там общается по-английски. Но меня чрезвычайно восхищает его книжный, богатый русский язык. Он же слушает, как мы говорим дома, а наши домашние разговоры в основном книжно-иронические, а не шаблонные. Хотя и грубым резким словом мы тоже не брезгуем.
«Вы не можете не понимать, что уровень вашей американской известности никогда даже близко не подойдет к уровню известности российской. Пора признать свою аудиторию, увы, прое…й».
Понимаете, простите за цитату из Ницше: «Найти меня не штука, потерять гораздо труднее». Это не я потерял аудиторию, это аудитория потеряла меня. Если потеряла. Но ни мои книги, ни мои радийные эфиры, ни мои газетные публикации никуда не делись. Они вызывают живейший интерес. Сколько мне показывают фотографий вырезок из «Собеседника»… кстати, вот вышла книга «Тот самый «Собеседник»». От души поздравляю коллег, когда-либо со мной работавших. Это действительно тот самый «Собеседник», который начал сенсационно, скандально – первая цветная газета 1984 года, за ней очереди выстраивались в киосках. И закончил – действительно, последняя газета эпохи гласности. Вот ровно вся эпоха гласности, все ее, условно говоря, сорок лет – 1984-2024 (сорок лет просуществовал «Собеседник») – все они начались и кончились с этой газетой. И я всех своих тогдашних коллег, от Мартынова и Фохта до Белан, от Козлова до Пилипенко, от Клейна до Емельяненкова, – всех, кто работал тогда с нами… Немиров, конечно, Володя Немиров, Светка Рулева, Катя Табашникова – фоторедактор наш бессменный. Всех поздравляю. Сашу Мнацаканяна покойного, который, я уверен, читает сейчас эту книгу и радуется ее выходу. Для меня Мнацаканян остался жив, мертвым я его не видел, не похоронах не был. Когда я уезжал, он был жив, и была надежда. На многое была надежда, когда я уезжал.
Видите, мы всегда в «Собеседнике» были немного сбоку книжного процесса. Не собака, не кошка, а неведома зверушка. Такая особая газета, в которой был особенный совершенно редакционный коллектив. Не левая, не правая – такие самостоятельно мыслящие люди. Нам пытались все время приписать, что мы у того деньги берем, за счет того существуем. Но газета и сама окупалась неплохо. Никогда Пилипенко – бессменный и бесценный редактор – никогда мне не сказал: «Вот этого не пиши, а это пиши». Никогда не было ни одного заказа. Вообще, повезло мне, что Пилипенко мной руководил. С начальником нам повезло всем, как никому. И с коллегами. И этот любимый дом на Новослободской, в котором я проводил больше времени, чем дома, чем в квартире… И свидания там назначал, и ночевал там, случалось, и писал там… Это был летний сад, мой огород, второй дом. И климат «Собеседника» был необычайно милым, родным. Все люди, которые там работали, оказывались облучены этим счастьем.
Я думаю, что «Собеседник» первым и вернется, когда будет массовый ренессанс свободной прессы в России. И «Собеседник» под руководством Олега Ролдугина, который героически рулил им последние три годы… Олег замечательный, конечно. Я думаю, Олег и вернет нам его, потому что он вел газету, лавируя через все рифы и айсберги последних трех лет с колоссальным мужеством. Я думаю, ему все это сходило с рук, потому что его принимали за родственника того Ролдугина. Я, кстати, спросил его самого: «Олег, а может, и правда ты его знаешь?». На что он с великолепной небрежностью ответил: «Да бог его знает». Всегда надо несколько мифологизировать себя.
«Собеседник» – это был опыт газеты как семьи. Я верю в том, что коллектив – половина успеха. Профессионализм журналистов – да, но важно, чтобы в газету шли как домой. И я чувствовал себя там дома. Очень важно, что главным редактором был харьковчанин, у которого не было, ни на секунду не было соблазна принять на себя, условно говоря, компромисс с этой войной.
«Вы тоже считаете, что анекдот – рабский жанр?» Нет, совершенно не считаю. Я просто считаю, что анекдот – жанр во многом вынужденный, анекдот – это паллиатив. Как говорил Леонид Леонов: «Вместо того, чтобы писать, я делаю зажигалки или выращиваю кактусы. Моя зажигалка – это рассказ ненаписанный, а кактус – ненаписанная повесть». Я думаю, что анекдот – паллиатив настоящей сатиры или реальной глубокой социологии, это когда народ отделывается шуткой вместо того чтобы взять да отменить цензуру. Но, безусловно, анекдот – зеркало русской культуры в целом.
Что такое русская культура? Это больной плод больного дерева. Для того, чтобы эта уникальная культура стала возможной, чтобы она существовала (если принять концепцию бога-читателя), были созданы абсолютно уродливые, абсолютно невыносимые условия существования народа. И в этих условиях стало возникать великое искусство. Разумеется, оно не окупает тех художеств, которые творило государство. И «Исповедь протопопа Аввакума» не отменяет того факта, что протопопа Аввакума сожгли заживо. Равным образом судьба Радищева не окуплена гениальной, смешной, многократно давшей начало совершенно новому жанру книге «Путешествие из Петербурга в Москву».
Я напечатаю когда-нибудь статью о том, что весь Гоголь вышел из Радищева. Книга Радищева, по существу, есть пародия жесточайшая, пародия прежде всего на сочинения Екатерины, которая увидела в «Спасской повести» пародию на свои аллегорические сказки для внуков. Но судьба Радищева никаким образом не отменяется его гениальным творчеством. Как и судьба Гоголя, кстати. Российская культура – больной плод больного дерева. Думаю, что анекдот – болезненное проявление такой кривой политической ситуации. Но это совершенно не отменяет наслаждения от анекдота и того высокого значения, которое анекдот имеет в мировой истории.
«С удовольствием прочитал книгу «Американские боги». Что вы еще посоветуете у Геймана?» В большой форме он не всегда совершенен, а вот его рассказы и сказки – это высокий класс. Я вынужден был повторить то, что говорил о Геймане довольно часто. Ему мешает его поэтическое начало, ему мешает то, что прежде всего слишком поэт, а поэту, вообще говоря, нужно… Он же англичанин, за ним стоит огромная викторианская традиция. И мне кажется, что именно его поэтическое начало – пафос избыточный, лирика – мешает быть ему по-настоящему страшным. Он прежде всего детский автор.
Тут сразу же приходит вопрос, как я отношусь к его сексуальным практикам. Я ничего не знаю, слава тебе, господи, о его сексуальных практиках. Читал то же, что читали вы. Я думаю, в таких случаях всегда работает контраст между образом писателя как его видит автор, и сексуальной практикой. Сам тот факт, что у писателя есть какие-то сексуальные предпочтения, на многих действует ужасно. Я думаю, многое из того, что говорят о Геймане, надо отфильтровывать. Я думаю, он такой мастер ужаса, и в жизни тоже умеет нагнать страху.
Если он виноват, если он действительно мучил, угнетал и подчинял женщин, – это чудовищно, это огромное разочарование. Но в его текстах я как-то не вижу, честно сказать, предпосылок к такому поведению. Всегда хочется верить, что писатель лучше в жизни, чем кажется. Кстати, поэтический стиль до некоторой степени мешает и Пратчетту.
«Океан в конце дороги» – моя самая любимая книга, если уж брать роман. Естественно, «Хрупкие вещи» очень нравится. Грешным делом, я не читал «Скандинавских богов», хотя, говорят, что очень хорошо. Но «Океан в конце дороги» – лучший подростковый роман, написанный в готическом жанре за последнее время. Конечно, он далеко не Стивен Кинг. У Стивена Кинга и ужасы страшнее, он глубже, мир больше натянут, но зато Гейман для детей, вечный ребенок, вечный собеседник. Кинг для ребенка жестковат, особенно Кинг поздний, по-настоящему разочарованный.
«Вы действительно думаете, вслед за Кингом, что это была последняя победа?» Это имеется в виду моя статья в «Republic» про «Neverflinch». Я думаю, что это была последняя безоговорочная победа. Сегодня война изменилась в том плане, что нельзя завоевать страну извне. Но можно создать такие условия (как Украина сейчас создает для России), что страна покончит с собой, грубо говоря.
«Как по-вашему, появилась ли за тысячелетие способность у среднего человека ломать навязанные ему обществом схемы?» Да, появилась. Но, понимаете, сама возможность такого безумного разброса, радуги мнений, которые мы наблюдаем, например, в фейсбуке, в социальных медиа вообще, – это уже снимает феномен травли. Ситуация, когда все травят одного, может этого одного гипотетически довести до самоубийства. Этого мы видели полно. Но сегодня все на одного – это исключено. Обязательно появится еще один, кто встанет рядом с вами. Тот, который не стрелял, грубо говоря. Поэтому ситуация травли стала более императивна, в людях стало больше готовности несколько присоединиться, прыгнуть в яму к человеку, которого туда спихнули. Мне кажется, что современная Россия, современный мир – не страна улюлюканья, а страна во многих отношениях сопонимания.
«Откуда у леваков способность сбиваться в стаю?» Леваки вообще верят в силу коллектива. Правые – традиционные индивидуалисты. Но надо сказать, что у правых способность сбиваться в стаю тоже очень хорошо поставлена. Вообще, правизна и левизна далеко не исчерпывают человека, даже не определяют его. Я знаю, что левые больше нонконформисты, так всегда бывало. Но сколько я видел левых конформистов, сколько я видел левых дураков… Ничего не поделаешь.
«Если выбирать между правой диктатурой и анархией, конечно, я выберу анархию. Мне не нравится культура отмены, я за свободу слова, высказывания, перемещения, торговли… Я левый или правый?» И левая, и правая диктатура равновероятны. В Австралии, насколько я понимаю, левые (я недавно там был) – сторонники прогресса, а правые – сторонники экологии. А вот, например, в Аргентине можно сказать, Перон – левый или правый? Формально диктатура правая, а тем не менее страна – традиционно левая. Именно Латинская Америка сегодня – главное гнездо, с одной стороны, абсолютно левых методов и абсолютно правых теорий. А можно ли сказать, Макрон – левый или правый? Я знаю только, что Мари ле Пэн, как все националисты, скорее, правая. Вот в этом плане культ врожденности более свойственен правым. Но вообще, ребята, невозможно понять, невозможно четко разделить. Я за одно: я чувствую, что левые меньше уважают себя. Правые – настоящее самоупоение. А я при всем своем кажущемся самоупоении далеко не считаю себя венцом творения.
«Не обидно ли вам так распорядиться своей жизнью? Все, что вы делали, все, во что вы вкладывали силы, в том числе ваша газета, погибло». Да никуда оно не погибло. Вся еда, которую я ел, погибла, она переварилась. Частично стала плотью, частично дерьмом, но она стала мной, она поддерживала мне жизнь. Газета эта была кислородом для многих, она многим людям помогала. Сколько раз я выезжал в командировки спасать несправедливо уволенных, скольких людей эта газета вывела из сумрака, сколько людей благодаря ей стали известными. Лимонов у нас получал трибуну, о Юрии Грунине мы первыми написали большой очерк, Игорь Ефимов после возвращения, после разрешения печататься в России был у нас постоянным автором. Да сколько у нас было такого! Нельзя говорить, что все это погибло. Я уж не говорю о том, что я, работая в газете, получал море удовольствия. А мое удовольствие – не пустой звук для меня. Сколько людей были счастливы, это читая. Сколько людей находило у нас голос. Нет ведь для человека большей радости, чем взаимопонимание. Я уж не говорю о том, что газета, по Ленину, не только коллективный пропагандист и агитатор. Она и коллективный организатор, в том числе и организатор жизни. И сколько жизни благодаря нам было организовано!
Я уж не говорю о том, что наши первоапрельские номера – «Ален Делон купил «Собеседник»», «Макдональдс» будет бесплатно кормить всех, кто одобряет внешнюю политику США»… Ну ребята! Очень хорошо бывает иногда выделить идиотов, особенно тех, кто покупался.
«Можно ли назвать Солженицына имперцем?» Нет, нельзя. Да вообще, кого угодно можно назвать имперцем, толку-то?
Ну и наконец: «Чем обусловлено ваше желание именно сейчас поговорить об Уве Йонсоне?»
Да, еще вопрос: «Как вы считаете, какой лучший роман у Харлана Кобена?» «Пять дней», насколько я помню название. Или «Четыре дня»? [«Шесть лет»] Там, где он влюбился в девушку, а девушка исчезла, и он ее потом нашел. Лучший роман о любви, написанный в Штатах за последние двадцать лет. Сейчас я уточню.
Значит, дело в том, что Уве Йонсон попал в поле моего зрения в достаточной степени случайно. Я увидел две очень толстых книжки. Меня привлекают масштабные, глобальные замыслы. Я увидел тетралогию толщиной, пожалуй, с «Иосифа и его братьев». Немецкий роман, написанный в 1971-1973 годах. Потом у автора случился, что называется, писательский блок, и он десять лет писал следующий том. После чего книга вышла, и практически сразу после этого он умер. Как будто выполнил свое земное предназначение.
Кстати, со смертью его очень много темных слухов. Он жил очень уединенно в Англии, получив писательскую стипендию. Сам он абсолютно не был способен ни какой журналистской работе в силу своего эссеистского темперамента. Он писал эссе в газеты, но не был ни репортером, ни пропагандистом, ни расследователем. Он получил вот этот писательский грант, жил абсолютно один после тяжелого развода с женой. У него было то, что называется злокачественной гипертонией. Понимаете, такая гипертония почечная, которая не сбивается никакими таблетками. У него случился внезапный, на ровном фоне гипертонический криз, и он помер от обширного инсульта, и три недели он лежал в этом доме на берегу, пока люди не увидели, что его нет. Дата смерти устанавливается гадательно, по последнему дню, когда его видели выбрасывающим помойку.
Когда он умер, масштаб его личности большинству читателей был совершенно неизвестен. Он не дожил до Нобеля. Понимаете, он не дожил трех недель (тех самых) до 50-летия. 49 лет ему было, когда он умер. Как у Зебальда, настоящая слава наступила спустя год-полтора после смерти. Вот он закончил тетралогию, а она начала путь к читателю всемирному далеко не сразу. Людям был непонятен его метод творческий, а метод, надо сказать, гениальный.
Он родился в 1934 году, его семья пережила войну, советскую оккупацию, пережила опыт тоталитарной ГДР, где его выгнали из университета за, как тогда формулировали, общественную пассивность, а на самом деле – за отсутствие общественных нагрузок. Он восстановился потом все равно, ну а потом уехал в ФРГ. Сначала мать его уехала, а потом сумела вызвать его к себе. Он написал первый роман, который так и лежал в столе всю его жизнь. Потом был второй роман – «Расследования о Якобе», расследуется история поиска без вести пропавших… давно я не читал. Более известна повесть «Другой взгляд» (или «Два взгляда») – это история любви фотографа (такого толстенького) из Западной Германии и девушки-медсестры из Восточного Берлина. Фотограф этот мечтает о машине, ему 27 лет. Чем заработать – не понятно. Но он как репортер освещает падение машины в реку и дальше начинает следить за судьбой этой роскошной спортивной машины. Хозяин от нее отказывается, у нее есть серьезные повреждения. В общем, купить ее в, так сказать, исправленном виде за сравнительно небольшие деньги ему удается. Он эту машину холит и лелеет, он проводит с ней больше времени, чем с девушкой своей. Ну а потом, так получилось, что он приехал в Восточный Берлин, и у него эту машину угнали немедленно. Воспользовавшись (хотя как «воспользовавшись») ситуацией, он остается в Восточном Берлине, у него начинается роман с медсестрой. Машину там нашли потом, но это уже не важно.
Ужас в том, что оказывается, что они на антропологическом уровне разные. Они действительно результат разделения нации. Они идут по улице и замечают разные вещи. У них по-разному болит голова, они по-разному реагируют на газетные новости. И вот именно тогда, в году 1971-м, у него возникает замысел романа, на мой взгляд, гениальный. Живут мать и дочка, девочка у нее, они эмигрантки, беженки из Восточной Германии в Западную. А действие происходит в последний день августа 1968 года, ввод войск в Чехословакию. То есть как бы весь роман готовит это событие, которое оказывается критически, клинически важным в судьбе Европы. И вот мать вынуждена отвечать на все более бескомпромиссные вопросы девочки. Она рассказывает ей сначала – в своем преломлении – о том, как они жили в Германии 30-х. Потом – как они жили во время войны, что происходило во время войны. И потом – как они сумели бежать, как она оказалась в Германии Западной, сколько ей пришлось себя ломать, какое одиночество она чувствует, она – человек абсолютно второго сорта. А потом она начинает привлекать к этому разговору газеты. Она начинает рассказывать, что писали в газетах за это время. Вот летом 1968 года она рассказывает, что писали в газетах за десять лет до того, за пять лет до того. И постепенно из всей этой какофонии выстраивается довольно мощная история Европы последних пяти лет во время кризиса 60-х. И постепенно три главных мысли вырастают из этого всего.
Первая – разделение мира, разделение его на Западный и Восточный Берлин – привело к самому главному и страшному – к отсутствию цельного мировоззрения. Потому что правда не за левыми и не за правыми. Правда выше. Как, собственно, Вера Хитилова мне говорила… Я ее спросил: «О чем ваш фильм «О чем-то ином»?» Она сказал: «О чем-то ином». О том, что ни одна точка зрения (есть героиня абсолютно ортодоксальная, а есть представитель сложной элиты) не права. Иными словами, разделение мира на левых и правых привело к отсутствию цельного взгляда на вещи. И это первая вещь, которую Йонсон доказывает очень убедительно.
Вторая и еще более страшная вещь. Современный человек из-за слишком большого охвата информации газетной не в состоянии выделить главное, не в состоянии выделить события, годы или эпохи. Информационный поток захлестывает его, и, если у вас нет мировоззрения, вы обречены на то, что Набоков называл «пестрой пустотой».
И третья мысль, на мой взгляд, самая поразительная. Отношения матери-одиночки с дочерью – наиболее точное описание современного мира, мира без отца, мира без бога. Они даже помыслить не могут, что бог где-то совсем рядом. Роман начинается сценой купания в море, там есть замечательная метафора: «Она чувствовала, что огромные мускулистые руки словно передают тебя друг другу» (когда ты прыгаешь с волны на волну). Девочка очень боится, а в конце она привыкла постепенно на этом морском берегу, и море стало для нее знаком свободы. Современный человек больше всего боится оказаться в открытом море, где он утратил дно. Навыков плыть самостоятельно у него нет. Но единственное спасение для него – обрести способность самостоятельно плавать, утратить дно под ногами.
Для Йонсона выход из пространства Восточной Германии был разрешением самостоятельно мыслить, адаптироваться к большой свободной воде. Раньше тексты газеты вкрапливались в большое повествование как фон. Так было у Дос Пассоса и у его вернейшего ученика Солженицына. Или как «Роман с газетой» у Евгения Попова. Но преобразовать газету в историю, начать рассказывать историю через историю семьи, смотреть на отражение, как семья на личном опыте, на личной практике все эти великие идеи переживает, – это сродни ахматовской догадке. Ахматова писала интимную лирику как политическую: «Стала облаком в стае лучей».
У Йонсона показано, как государство вторгается в частную жизнь, как газетный штамп становится частью языка. Условно говоря, главная трагедия современного человека в том, что его общественная жизнь отделена от частной. Частную он пытается строить морально, а общественную считает пространством аморализма. Вот попыткой частного проживания общественной истории и стали эти «Годовщины».
Потому что эта мама старается найти в газетах аналоги того, ищет газеты за те дни, когда в семье происходило что-то важное: свадьба родителей, рождение ребенка, отпуск.. Иными словами, запараллеливание этих двух жизней доказывает главное: человек не стал общественным существом, человек по-прежнему разными критериями оценивает историю, политику, частную жизнь. Это разделение иллюстрирует главное. И, кстати говоря, лицемерия одинаково много что на Западе, что на Востоке.
Вот этот мир матери-одиночки и ее ребенка показывает: люди безумно одиноки и любят только друг друга, а свои высокие человеческие качества не экстраполируют во внешний мир. Поэтому ощущение одиночества, изоляции, диссоциации все глубже посещает человека. Для него единственный способ – научиться плавать в открытом море, то есть перестать бояться свободы.
Я вернусь к Уве Йонсону, потому что я не все закончил, я еще книгу дочитываю, там две с половиной тысячи страниц. Но, по крайней мере, я надеюсь, что все, кто имеет доступ к англоязычной литературе, прочтет эту книгу хотя бы в английском переводе. Ну а по-немецки – сам бог велел. Спасибо, увидимся, до скорого, пока.