«Новейшая история России» с Андреем Зубовым: Жизнь народов Советского Союза
Так что вы видите, дорогие друзья, несмотря на попытки создать новую общность «советский народ», несмотря на все попытки уничтожить память культуры, языка, истории народов Советского Союза, это не получилось. Народы не утратили своей культуры, не забыли своего религиозного прошлого, но возродились вновь…
Подписаться на канал «Лекции А.Б. Зубова»
Поддержать канал «Лекции А.Б. Зубова»
Купить книги Андрея Зубова на сайте «Эхо Книги»
А. ЗУБОВ: Дорогие друзья, эта лекция посвящена жизни вне русского общества — в обществах других союзных республик и автономных республик, в обществе других народов.
Понятно, что Советский Союз унаследовал от Российской империи огромную страну, в которой живут много народов, есть много религий, много языков. И я иногда говорю «русский народ», «русские солдаты» и так далее, имея в виду, что, понимаете, не называть же советским? Советский — это же лживый термин. Поэтому остается термин, который мы использовали до революции. До революции не смотрели, русский по национальности или грузинский солдат — говорили «русская армия», «русские солдаты». Иногда я этот термин использую, чтобы не использовать лживый термин «советский». Но, конечно же, многонациональный характер страны — это очень важное явление, и он на самом деле тоже претерпевал серьезные изменения, с одной стороны, реальные, с другой стороны, идеологические, в эпоху застоя.
Вот об этом сейчас и пойдет речь в этой нашей лекции: как жил остальной, кроме России, Советский Союз. Естественно, речь идет не о быте, о быте мы уже поговорили, а о политических, культурных, образовательных возможностях и религиозных других народов и традиций.
Нерусские республики развивались в 70-е — первой половине 80-х годов в целом быстрее, чем Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. В связи с тем, что нерусские республики имели относительно больший удельный вес в органах власти – таков был ленинско-сталинский замысел, – им удавалось получить относительно большие куски бюджетного пирога. Хотя Москва, как союзная столица, была всегда исключением.
По советским законам все граждане получали доступ к «бесплатному» образованию, медицине, другим социальным благам. Но нам надо понимать, что такое «бесплатное». Вот уже несколько раз в моих лекциях люди писали: «Вот, в Советском Союзе было все бесплатное – образование бесплатное, медицина бесплатная». Дорогие друзья, ну не будьте наивными людьми. Бесплатной медицины и образования быть не может. Врачам платят, учителям платят, здания школ строят. На какие деньги? Что, на деньги Брежнева и Суслова? Ну понятно же, нет — их строили на деньги российских граждан, советских граждан. Откуда эти деньги брали? Из налогов, дорогие друзья, из налогов. Просто все зависит, как определялась зарплата.
В Советском Союзе в среднем платили 10–15% выработанного человеком продукта, все остальное было прибавочной стоимостью, по Марксу, которую изымало государство. Вот учение о прибавочной стоимости, которое так высоко ставят марксисты — оно в полной мере применялось в Советском Союзе. Но планка прибавочной стоимости была очень большой: забирали 85% произведенного труда. И из этой огромной массы денег перераспределенной львиная доля шла на оборону, на КГБ, на партаппарат, но что-то давалось, понятно, и на медицину, и на образование.
Поэтому это было не бесплатно, это было взято из того же кармана дяди Вани и тети Нюры. Мы все оплачивали. Только об этом не любили говорить власть имущие и делали вид, что все это подарок партии народу. Ничего подобного: ни пенсии, ни образование — ничего не было подарком. Все было взято из кармана людей и перераспределено так, чтобы хватало в первую очередь тому, что было приоритетно для большевистского государства. Но что-то нужно было оставить и людям, потому что людям надо было лечиться, людям надо было учиться, и поэтому создавалась эта видимость бесплатного.
Но, как бы там ни было, вот этот доступ к бесплатным (как бы бесплатным) благам — он был общий. И в результате резко поднялось состояние здравоохранения и образования в тех регионах, в которых оно раньше было на низком уровне. Например, в Средней Азии. Средняя Азия в 70-е годы и в 60-е получала из общесоюзного бюджета в два с лишним раза больше ресурсов, чем давала в него сама. Это способствовало взрывному росту населения (детская смертность упала из-за медицины) и, соответственно, требовало новых субсидий. Таким образом, постепенно вот этот пирог бюджета — он перераспределялся в сторону нероссийских республик.
Надо сказать, что эта традиция старая, она была и до революции. До революции русский центр получал меньший на одного человека процент бюджетных ассигнований, чем Средняя Азия, Кавказ, Украина — те районы, о которых заботилось государство и до революции как о районах, которые были буферными и защищавшими центр от предполагаемой агрессии. Вот если, скажем, в Британской империи колонии были существенно беднее центра, то в России колонии были не то что богаче, но на них тратилось больше денег, чем тратилось на центр.
И эта традиция полностью воспроизвелась при Хрущеве и Брежневе в Советском Союзе. По молчаливому уговору союзные власти производили негласный подкуп нерусских регионов и республик для нейтрализации там традиционно антирусских и антисоветских настроений — прежде всего в Прибалтике, Западной Украине и Закавказье.
В Казахстане и Средней Азии продолжалась модернизация традиционных обществ. Там современные промышленно-сельскохозяйственные комплексы, образование и наука развивались за счет субсидий из союзного бюджета и держались в значительной мере на квалифицированном труде русских, немцев и других мигрантов. Немцев — понятно, бывших поволжских немцев, переселенных Сталиным в Киргизию, Казахстан и другие области Средней Азии.
На территории Прибалтики и Украины, наряду с многочисленными военными объектами, строились громадные предприятия и торговые порты. Через них шло более 80% всего союзного грузооборота. Это, конечно, Одесса в первую очередь, в меньшей степени на Черном море Керчь, на Балтийском море это, конечно, Лиепая, Вентспилс и Таллин, порт Таллина. На эти стройки привозили рабочих из других регионов СССР. Приезжие оставались в более богатой Прибалтике и теплой приморской Украине, что существенно меняло этническую структуру населения.
В связи с развитием традиций летнего «дикого» (то есть не по санаторной путевке) отдыха на берегах Черного моря и теневой торговли южными фруктами невероятно разбогатела Грузия и особенно Абхазия, где сложился мощный слой подпольных богачей, строились громадные особняки и велась жизнь, которую, в общем-то, мало кто себе мог представить в Центральной России.
Богатству Закавказья в значительной степени способствовали и малоконтролируемые субсидии из союзного центра на развитие промышленности и сельского хозяйства этого региона. Значительная, если не бОльшая часть отпускаемых Москвой средств исчезала в карманах партийной номенклатуры региона и относительно небольшого слоя торговцев и подпольных промышленников — «теневиков», как их тогда называли. Простой же народ Закавказья, рабочие и особенно земледельцы, продолжали жить совсем небогато, а кое-где и просто бедно.
Я путешествовал по Армении и Грузии, скажем, в 1969 году и позже, залезал в глубинку и видел большую бедность, хотя и в некотором роде большую окультуренность местного населения. Меня поражало, что в какой-нибудь самой глухой горной деревушке был телефон — без кнопочек, конечно, стационарный телефон, — с которого можно было позвонить хоть в Москву, а в деревнях многих русского Севера такой роскоши не было.
В 1970-е годы быстрее, чем до этого, уменьшался удельный вес этнических русских в общем населении СССР. Сказывалось разорение русской деревни, большие потери среди русских в годы Второй мировой войны, повальное пьянство в русских деревнях и небольших городах, распад семей и зашкаливающее число абортов, считавшихся обычным делом в обществе, потерявшем религиозную веру.
Всего в 1989 году в Советском Союзе жило 286.731.000 граждан по переписи. Это была третья по величине населения страна в мире после Китая и Индии — в Соединенных Штатах тогда жило 248.710.000 человек. По переписи этой, 1989 года, русских в СССР было 50,8%. Для сравнения я буду брать перепись 1959 года: в 1959 году русских было 54,6%. Украинцев в 1989 году было 15,5% всего населения СССР, а в 1959-м 17,8%. А вот узбеков было в 1989 году 5,8%, а в 1959-м 2,9%. Белорусов было в 1989 году 3,5%, в 1959-м 3,8%. Казахов было в 1989-м 2,8%, в 1959-м 1,7%. Азербайджанцев 2,4% и 1,4%. Татар практически — советские переписи не разделяли крымских, сибирских и поволжских татар, — так вот, татар было практически одно и то же число: в 1989 году 2,3%, в 1959-м 2,4%. А вот число армян выросло значительно: в 1989 году их было 2,2%, а в 1959-м 1,3%. Ну, более подробно вы с переписью можете познакомиться сами, все данные есть в интернете.
Большевистская политика развития, прежде всего поощрение всеобщего среднего образования и развитие системы высшего образования, привели к парадоксальному результату. Во всех нерусских республиках без исключения, где увеличивался средний класс, прежде всего среди деятелей культуры и специалистов в области гуманитарных наук, вызревал и усиливался национализм, антирусский национализм и стремление к независимости или хотя бы к большой автономии.
К тому же брежневская кадровая стабильность привела к быстрому складыванию в республиках Средней Азии и Закавказья национально-этнических криминальных кланов, организованных прежде всего на экономической основе. Именно в этих кланах практиковалась крупномасштабная коррупция и поощрялась теневая экономика. Криминальный большевистский режим в целом многообразно проявлял себя и в союзном центре, и в республиках — «республиках», естественно, в кавычках, никакими республиками, понятно, на самом деле они не были. В Узбекистане и Грузии теневая экономика, по сути, пронизала все поры общества. Именно на борьбе с коррупционными, совершенно, впрочем, безуспешными усилиями сделал свою карьеру Эдуард Амвросиевич Шеварнадзе — вначале председатель КГБ Грузии, а затем первый секретарь грузинской компартии. В недрах этих национальных криминальных кланов получили закалку и вышли наверх люди, которые через некоторое время преобразовали союзные республики в независимые государства: Гейдар Алиев в Азербайджане, Сапармурат Ниязов в Туркмении, Каримов в Узбекистане.
Разумеется, никакие субсидии и подачки из союзного бюджета не могли изгладить память о депортациях, голодоморах и терроре, которая среди масс нерусского населения республик трансформировалась в ненависть и презрение к русским. В Прибалтике литовцы, латыши и эстонцы относились к русским (куда зачисляли всех трудовых мигрантов, включая украинцев, белорусов, татар и других чужаков) как к оккупантам, малокультурным варварам. В Казахстане росли трения между образованными казахами, помнившими «великий голод» 1932–1933 годов, от которого была истреблена значительная часть казахского народа, и русскими поселенцами, оставшимися жить в целинном крае. Особенно серьезным было напряжение в Латвии, где русскоязычные составляли половину населения против 12% в 1940 году. В Грузии богатые теневики и молодежь нередко не скрывали своего превосходства и презрения к относительно бедным русским отдыхающим.
На Западной Украине, во Львове, Луцке, Станиславе (Ивано-Франковске) и других городах, присоединенных к России и СССР впервые в 1939 году, — впервые, потому что до этого они были частью Австро-Венгерской империи, потом Польши, Чехословакии или Северной Буковины Румынии, — население нередко проявляло враждебность к людям, говорившим по-русски. Исключением из этого района была Карпатская Русь, Закарпатская область Украины, где традиционно хорошее еще с XIX века отношение к России распространялось и на русскоговорящих приезжих. Себя самих карпаторосы не считали украинцами, но особым, четвертым восточнославянским народом – русинами. Кстати, здесь, в Чехии, они и считаются отдельным народом, и у них, признанная Министерством внутренних дел, есть особая, не украинская, но русинская община, представленная в Министерстве внутренних дел как официальная община. И для этого разделения украинцев и русин есть немалые этнолингвистические действительно основания.
В годы застоя складывается временное братство диссидентов-националистов, от русских до евреев и балтийцев. У них был общий враг – коммунистический режим. Большинство диссидентов, включая академика Андрея Сахарова, полагало, что СССР должен быть разрушен. Академик Сахаров думал о независимых государствах – Украине, балтийских государствах, Грузии, Армении, Азербайджане. Так и вел себя — я это очень хорошо помню из моих разговоров с ним. Мало кто из них задумывался над опасностью этого процесса, над экономической и социально-культурной ценой независимости. На поверку некоторые из диссидентов — например, Звиади Гамсахурдиа в Грузии, вынашивали планы построения малых империй и насильственной ассимиляции малых народностей, живущих на территории своих республик.
Из видных борцов с советским режимом Александр Исаевич Солженицын был в меньшинстве, когда заявлял, что нужно сохранить славянское ядро, восстанавливая историческую Россию не за счет развала, а на основе добровольной интеграции — прежде всего Российской Федерации, Украины, Белоруссии и русскоязычных областей Казахстана, — в единое восточнославянское государство. Об этом он потом писал в своей статье, широко известной, «Как нам обустроить Россию».
Некоторые западные демографы уже тогда начали предсказывать кризис национальной политики СССР из-за растущего перевеса нерусских народов над русскими. Например, французский историк русского происхождения Элен (Елена Георгиевна) Каррер д’Анкосс (фамилия по мужу, естественно) говорила, и это было известное мнение, что СССР рухнет и развалится из-за восстания мусульманских республик, численность населения которых вскоре будет очень высокой. Но, как вы знаете, все произошло совсем по-другому.
Возрастало количество нерусских по крови людей, для которых русский язык был первым и родным. Центральная и Восточная Украина и вся Белоруссия, как и прежде, была двуязычной, причем в городской среде господствовали русский язык и русская культура. Отчасти это было результатом централизованной государственной политики преподавания русского языка, факта, что русский язык был языком государственного делопроизводства, экономики, воинского приказа, образования, научной литературы. Главным механизмом обрусения была бюрократия, армия, современное заводское производство, большие предприятия, школы и университеты.
В целом брежневские годы показали прогресс межэтнической ассимиляции. Миллионы семей были построены на основе межэтнических смешанных браков. В 1979 году уже каждый седьмой брак в СССР был межнациональным. В Российской Федерации из-за абсолютного доминирования русского этноса таких браков было несколько меньше (12%), но в Казахстане межнациональным был каждый пятый брак, а в Латвии даже каждый четвертый. И хотя формально по паспорту каждый советский гражданин имел национальную принадлежность, но фактически, отрываясь от земли отцов, теряя связь с религией предков, забывая язык, вступая в межэтнические браки, люди интернационализировались. Идеи этнонационального сепаратизма не распространялись широко, не выходили в основном за пределы местной интеллигенции. Громадное большинство людей, за исключением Прибалтики и Западной Украины, считало себя гражданами единого «советского» государства.
Единственным мягко дискриминируемым этносом в СССР оставался еврейский. После смерти Сталина жестокие гонения на евреев тут же прекратились, но антисемитизм, отмененный на уровне официальной идеологии, полностью сохранился в политическом быту и в тайных инструкциях о квотах для евреев в университетах и госучреждениях. Евреи больше не могли надеяться сделать в СССР номенклатурную карьеру.
Главным официальным евреем в большевистской номенклатуре в эти годы был Вениамин Эммануилович Дымшиц, занимавший в 1962–1985 годах должность заместителя председателя Совета Министров. Он был обязательным спикером на различных официальных мероприятиях, заявлявших о полном равноправии евреев в СССР и осуждавших агрессивную политику Израиля. Говорили, что Дымшиц в свойстве с Косыгиным, что он муж одной из его близких родственниц. Я не знаю, я этого не проверял. По крайней мере, о смещении Хрущева в октябре 1964 года Косыгин одним из первых поделился с Дымшицем. По рассказу Косыгина, переданному Михаилу Смиртюковым, управделами Совмина, Дымшиц при этом побагровел и, ни слова не говоря, стал пятиться к двери.
Пресловутый 5-й пункт анкеты отдела кадров, в котором фиксировалась национальность, стал серьезным препятствием для евреев при поступлении в престижные институты и для выезда за границу. В особо важных для режима случаях выяснялась национальность родителей до третьего колена, совсем как в нацистской Германии. Постепенно, как и в XIX веке, в этом отсеченном от высоких социальных позиций и при этом высокообразованном и энергичном народе вновь начинает накапливаться протестный потенциал.
Представители иных народов СССР могли надеяться высоко подняться по карьерной лестнице и даже достичь уровня Политбюро. Но это теперь было осознанное допущение режимом тщательно отобранных немногих представителей «национальных республик» в группу власти, а не стихийный, как в 1920-е годы, процесс рекрутирования нерусских в управление Советским Союзом.
Национальные и партийные элиты практически замкнулись в своих республиках. Здесь они могли управлять, вести клановую борьбу, оттеснять малые народы, считаясь только с влиятельным имперским восточнославянским субстратом, из которого в республиках обычно назначалось «око государево» — второй секретарь республиканского ЦК, осуществлявший контроль Москвы над политикой республики. Обнаружив, что «своя» союзная республика почти обязательно превращается в предельный уровень политической карьеры, национальная элита принялась не столько прилагать силы к проникновению в Москву, как было в 30-е и даже в хрущевские 50-е годы, но обустраивать власть на местах. Из абсолютистской сталинской монархии Советский Союз при Брежневе превращается в монархию феодальную, с Российской Федерацией в роли королевского домена. Это не могло не сказаться на потенциальном пока усилении центробежных тенденций. Вы же помните, что в России даже не было своей коммунистической партии — коммунистические партии были во всех республиках, но не в Российской Федерации. И вообще бОльшая часть республиканских органов в Российской Федерации не была представлена, а там были прямо союзные органы. Поэтому это действительно был королевский домен.
Чтобы как-то компенсировать вот это размывание национальных республик, постепенную их ассимиляцию, из инструментария марксистско-ленинской теории было извлечено учение о постепенном сближении наций. В философском энциклопедическом словаре 1983 года, то есть в самом конце уже большевистского режима, доктор философских наук Сурен Тигранович Калтахчян писал в статье «Нация»: «Коммунисты не сторонники увековечивания национальных различий. Они поддерживают объективный прогрессивный процесс всестороннего сближения наций, создающий предпосылки их будущего слияния. Марксисты-ленинцы выступают как против сдерживания этого процесса, так и против его искусственного формирования. Отчетливое знание перспектив развития наций особенно важно для социалистических стран, общественные отношения которых, в том числе национальные отношения, научно регулируются и направляются к определенной цели. Опираясь на марксистско-ленинскую теорию, можно предвидеть, что полная победа коммунизма во всем мире создаст условия для слияния наций, и все люди будут принадлежать ко всемирному бесклассовому и безнациональному человечеству, имеющему единую экономику и единое богатейшее и многообразное коммунистическое культурное единство».
В СССР этот процесс был объявлен уже во многом завершившимся. Конституция 1977 года утверждала: «На основе сближения всех классов и социальных слоев, юридического и фактического равенства всех наций и народностей, их братского сотрудничества сложилась новая историческая общность людей — советский народ».
Очень многие, дорогие друзья, вот тогда, в конце коммунистического режима, при Брежневе, действительно называли себя советскими людьми, забывая, кто они на самом деле — русские, украинцы, армяне, грузины и так далее. Принятие русского языка и русской культуры было большей частью добровольным процессом. Обрусение подчинялось той же логике, что и ассимиляция до недавнего времени иммигрантов в США, растворение их в английском языке и англо-протестантской культурной традиции. Незнание русского языка закрывало дороги к социальному и карьерному росту, обрекало нерусских на непрестижные работы и позиции. Например, в армии среднеазиатов почти автоматически направляли в строительные батальоны. Работы выжитого КГБ из России в 1975 году социолога Виктора Львовича Заславского показывают, что советская система ассимиляции нерусских народов в русскую массу была в долгосрочном плане довольно эффективной. Это его работа The Russian Working Class in Times of Intransition (Рим, 2000 год).
На практике постепенное слияние народов в новую историческую общность с русским межнациональным языком было не чем иным, как русификацией. Реализуя эту идеологическую норму, в Российской Федерации были ликвидированы все национальные районы и сельсоветы, образованные в таком изобилии в 1920–1930-е годы, закрыты школы на многих национальных языках. То есть это была совершенно сознательная политика превращения многих народов в единый народ и тем исключение любого национализма. Ну, как вы знаете, из этого ничего не получилось, но попытка это была очень такая решительная.
В национальных автономиях образование на родном языке превратилось в образование второсортное. К 1982 году в Российской Федерации школа существовала на 15-ти языках, кроме русского, но только на 4-х языках – тувинском, якутском, татарском и башкирском – она превосходила уровень начальной ступени (1–3 класс). Лучшие элитные школы повсюду были русскими. За пределами автономий в Российской Федерации можно было получить большей частью образование только на русском языке. Национальные школы – татарские, армянские, еврейские, украинские – в крупных городах России с большими массивами нерусского населения, за пределами автономий, были закрыты все до единой. В Москве не было ни одной украинской школы, в Екатеринбурге не было ни одной татарской школы, хотя было большое украинское, татарское, армянское население, естественно. Резко сократилось число изданий на языках народов СССР. Высшее образование большей частью было переведено на русский язык. Огромное число народов были буквально обречены на ассимиляцию в ближайшее время, особенно коренные народы Сибири, Дальнего Востока, народы Алтая, народы Средней Азии, Памира (припамирские таджики). На их языках школы как таковой не было.
Вместе с этнической диффузией русификация привела к существенному размыванию этнических ареалов, к ослаблению этнической самоидентификации у многих граждан Советского Союза. Повсеместным было желание записаться русским — так надежнее. Для тех, у кого в роду кто-то был по паспорту русским, можно было сменить национальность, записавшись в паспорте русским или записав русскими своих детей. К исходу брежневского периода от 25 до 50 миллионов людей, живших в союзных республиках, были этническими русскими или считали себя русскими по культуре и языку. Возможно, если бы СССР просуществовал еще несколько десятилетий, то большинство советских граждан стали бы русскими по паспорту, языку и самосознанию.
Поскольку русификация носила сравнительно мягкий, ненасильственный характер, она, как и в дореволюционное время, не вызывала активного сопротивления в народе. Главными жертвами и потому главными противниками процесса денационализации были наиболее яркие представители национальной интеллигенции. Страны Балтии и Закавказья и новые националисты в профессионально-бюрократических слоях других наций сопротивлялись этому процессу, сравнивая его с дореволюционной политикой насильственной русификации. КГБ непрерывно выявлял и арестовывал активистов националистических групп. Позднее националисты из партийной бюрократии и правозащитники вместе возглавили борьбу за национальное возрождение своих народов в период перестройки.
И все же, хотя традиционные этнические и культурные противоречия, державшиеся под спудом при Сталине, а также новый национализм в средних слоях, иногда и вырывались наружу, советское многонациональное общество в целом оставалось спокойным. Межэтнические конфликты были придавлены властью — во-первых, силой, но также и одной важной особенностью национальной политики брежневского времени. Вот это я хочу подчеркнуть: русификация, осуществлявшаяся при Брежневе, была русификацией без русского национализма. Возрождение русского национального духа преследовалось еще жестче, чем попытки национального возрождения в республиках. В отличие от сталинского национализма, брежневский стремился действительно создать «новую историческую общность» — русскоязычную, но не русскую. И это, кстати, вызывало большое недовольство русских националистов, писателей-деревенщиков и вообще людей, которые были озабочены существованием именно русской культуры, именно русского национального осознания. Они были врагами КГБ.
К середине 1980-х образовался сравнительно мощный слой людей, сознающих себя национально никакими. Вот сейчас это трудно себе представить, но люди моего поколения это помнят. Я очень хорошо помню, что часто, порой подавив естественное чувство неловкости, спрашиваю случайного попутчика в поезде, в автобусе: «А вы какой национальности?», — и в ответ тоже неловкая улыбка: «Я советский. Отец немец, мать болгарка, ее мать русская. О других ничего не знаю, родился на поселении. Не помню — значит, советский». Твердо исповедовали свою национальность балтийские народы, западные украинцы, принципиальные националисты среди русских и еврейских интеллигентов, представителей коренных народов Кавказа, ну и, понятно, как мы сейчас это узнаем, национально сознательные люди в Средней Азии и Казахстане.
Национально-территориальная федерация советского типа являлась как раз идеальным средством разрушения национальной обособленности, быстрейшим способом перемешать народы при видимости заботы о них. Быстрая индустриализация неизбежно отрывала людей от земли, перебрасывала их за сотни верст от родного очага, от могил предков. Оказываясь вне границ своих национальных образований, создавая семью на новом месте, люди быстро теряли национальную идентичность. В подавляющем большинстве национально-территориальных образований Российской Федерации (в 23-х из 31-го) титульный этнос не составлял к концу 70-х годов абсолютного большинства, а нередко оказывался и в абсолютном меньшинстве. В Башкирии лишь каждый четвертый был башкир, в Адыгее каждый пятый адыгеец, в Карелии каждый десятый карел.
Автономные образования тоже превратились, в соответствии с партийными установками, в национальные по форме, но в социалистические по содержанию. Как в шутке — была такая шутка: «Что такое национальное по форме, социалистическое по содержанию? Это шашлык из мороженого мяса». Так на Кавказе говорили. Вот то же самое и автономные республики, да и многие союзные, между прочим.
Притом гонения на настоящую высокую культуру всех народов СССР оставались очень жесткими. Особенно это заметно, если говорить о судьбе исламской и буддистской культуры — основополагающей культуры многих нерусских народов страны. До распада СССР в стране существовало четыре духовных управления мусульман: Северного Кавказа, Закавказья, Средней Азии и Казахстана и европейской части СССР и Сибири. Среднеазиатское духовное управление, центром которого был Ташкент, было самым влиятельным. На его территории находилось единственное — я подчеркиваю, единственное, — официальное медресе, то есть религиозное училище, в СССР: Мири-Араб в Бухаре, открытое в 1946 году, когда Сталин начал вот такое, под своим контролем, возрождение всех религий. Мусульманским организациям позволили заниматься хозяйственной деятельностью, открыть счета в банке. Однако контроль над служителями мусульманской религии был жесток. Их, как и клириков русской церкви, принуждали быть информаторами КГБ и пропагандировать мероприятия компартии и советского правительства. В 1985 году в СССР с более чем 30-миллионным мусульманским населением функционировало всего 129 мечетей.
Несмотря на определенное смягчение отношения к религии, КПСС не могла смириться с влиянием ислама на население. Новое наступление на ислам началось в 60-е годы. Вновь начали закрывать мечети, изымать книги, написанные с использованием арабского шрифта, полностью закрыли доступ к мусульманскому образованию для молодежи. Особый размах приобрела борьба с мусульманскими пережитками в быту. Строго наказывалось исполнение древних обрядов, обычно сопровождавшихся молитвой, в праздники и знаменательные даты — свадьбы, похороны, годовщины. Особенно это касалось сельской местности.
Однако мусульмане сохраняли уважение к религии и старались хотя бы отчасти соблюдать религиозную обрядность. Борьба советского режима с мусульманством провалилась. Это стало ясно в конце 70-х годов. В ходе Афганской войны Афганистан посетило много молодежи из мусульманских территорий СССР в качестве военнослужащих, переводчиков, советников. Знакомство с бытом местного афганского населения, доступ там к религиозной литературе, общение с мусульманскими интеллектуалами привели к невиданному всплеску подпольного мусульманского движения в СССР — и в особенности в Таджикистане и Узбекистане, поскольку в Афганистане жили люди, говорившие на таджикском и узбекском языке, и проблемы языкового барьера вообще не существовало, — а также к росту сочувственного интереса к истории и богословию ислама в среде светской российской интеллигенции.
В начале 80-х годов на территории Таджикистана и Узбекистана возникают подпольные мусульманские школы и кружки изучения арабского языка, необходимого для богослужения и чтения Корана в оригинале. Появляется мусульманский религиозный самиздат. В Средней Азии и на Северном Кавказе возрождается и активизируется деятельность суфийских братств, то есть мусульманских религиозных орденов аскетических. Подпольщики не выступали открыто против властей, но их приверженность исламу шла вразрез с официальной политикой и идеологией. Власти преследовали и репрессировали мусульманских подпольщиков. Мусульмане-подпольщики не имели связей с диссидентским движением, а значит, и доступа к западным средствам информации. Об их деятельности до сих пор мало известно. В эпоху перестройки начинается сложение подпольных политических организаций в Средней Азии и на Северном Кавказе.
В официальной культуре в 60-х годах в СССР сложилась поистине братская атмосфера, олицетворением которой были представители творческой интеллигенции, в первую очередь писатели и поэты. Всесоюзную известность — всесоюзную, то есть за пределами своих национальных границ, — получили аварец Расул Гамзатов, балкарец Кайсын Кулиев, калмык Давид Кугультинов, башкир Мустай Карим. Всех их связывала искренняя дружба со столпами послевоенной русской поэзии — Дудиным, Твардовским, Исаковским, Наровчатовым, Тихоновым. Престиж поэзии и литературы был столь велик, что первые секретари КПСС мусульманских республик охотно входили в состав союзов писателей. Одним из первых «писателей» среди высокопоставленных работников ЦК стал первый секретарь Компартии Узбекистана Шараф Рашидов.
Однако известный лозунг КПСС «Народное по форме и социалистическое по содержанию», о чем мы уже говорили, стал давать заметные сбои. Они заключались в том, что на ниве народного в мусульманских регионах возникли колоски сопротивления. Некоторые из них коммунисты тут же пресекали, и все же народность во многих случаях стала естественным предлогом для обращения различных народов России к своему этническому прошлому. КГБ и соответствующий отдел ЦК КПСС, призванный следить за любой крамолой, очень поздно среагировали на нарастающую угрозу.
Особенно явственно эта тенденция нашла свое проявление в тех республиках СССР, чей культурный багаж насчитывал тысячелетия. Это были Азербайджан и Таджикистан, где воссоздавалась старинная инструментальная и песенная традиция, возрождались традиции средневековой поэзии, активизировались языковедческие, литературоведческие и исторические исследования. В Азербайджане и Таджикистане сформировалась особая внутренняя атмосфера национальной культуры, о полноте которой не подозревали за пределами республик. То же самое, кстати, можно сказать и о культуре Армении и Грузии на Кавказе. Тоже богатство этой культуры, мне хорошо известное, особенно по культуре Армении — оно было совершенно неизвестно в центре, и из-за проблем с языком (все-таки по-армянски прочитать в центре мало кто мог, а кто мог, далеко не все открывали, даже в КГБ, тайну начальникам) сохранялась вот эта внутренняя автономия новой независимой культуры национальных республик.
Коммунисты долго не замечали того, что народная форма на самом деле оказалась сферой отчуждения от заветов партии, областью обновленного национализма и сопротивления мировоззренческим постулатам коммунистов. Начиная с 1960-х годов в мусульманских республиках вырастает новое поколение выдающихся литераторов, художников и композиторов: вдохновенный казахский поэт Олжас Сулейменов, мудрый киргизский романист
Чингиз Айтматов, талантливый и трагичный таджикский поэт Лоик Шерали, одаренный живописец Таир Салахов и мощный по выразительности композитор Кара Караев (они оба из Азербайджана), мастер литературных иносказаний узбек Тимур Пулатов, умный и насмешливый абхаз Фазиль Искандер. Последующее поколение генерации шестидесятников намного увереннее заявляло о своих национальных ценностях, зачастую вступая в открытую конфронтацию с властями. Некоторые из этих людей в конце 80-х и в 90-е годы встали на путь политической борьбы за национальный суверенитет.
В 50-60-е годы в мусульманских районах СССР сформировалось и многочисленное русскоязычное поколение выдающихся ученых и деятелей искусств, которых жизнь забросила в эти регионы. Часто они бежали от сталинских репрессий или были высланы туда и там остались. Их судьба неотделима от перипетий коренных жителей, с которыми им пришлось работать бок о бок. Они жили в Азербайджане, Казахстане, Таджикистане, особенно активны были в Ташкенте. Многие из этих ученых и деятелей искусств приобрели мировую славу: историки искусства Галина Пугаченкова и Лазарь Ремпель в Ташкенте, историки-этнографы Александр Семенов, Михаил Андреев, историк архитектуры Средней Азии Сергей Хмельницкий, замечательный архитектор, строивший в Ташкенте и по Средней Азии, Андрей Косинский и знаменитый санскритолог Борис Смирнов, высланный в Туркмению.
Возрождение происходило и среди русских буддистов, российских буддистов. В 1946 году в 30 километрах от столицы Бурятии города Улан-Удэ был построен Иволгинский дацан. Второй дацан, Агинский, в том же году был снова открыт в Агинском автономном округе — его закрыли до этого в 1941 году. При Иволгинском дацане было образовано Центральное духовное управление буддистов (ЦДУБ), которому были подчинены буддисты не только Бурятии, но также Калмыкии и Тувы. Главой его считался Бандидо Хамбо-лама Бурятии. Ему подчинялся совет из наиболее уважаемых лам, в него же входили настоятели обоих монастырей.
Примечательно, что ни в Калмыкии, ни в Туве монастырей и храмов буддийских вообще не было — они были полностью уничтожены, изглажены и не восстановлены. Единственным регионом в какой-то степени официальной религиозной буддистской жизни оставалась только Бурятия, ну и близкий к Бурятии автономный Агинский национальный округ. Вне стен этих двух монастырей никакой религиозной жизни практиковать нельзя было, она была запрещена.
В 1976 году по соглашению между Монголией и СССР в Улан-Баторе открыли буддийскую духовную академию, которая начала готовить кадры будущих лам для Монголии и России. Нехватка их была ощутима. Старых лам почти не осталось ни в одной из трех автономных республик РСФСР с буддийским населением — они все были убиты или умерли в нечеловеческих условиях лагерей и ссылок.
Однако религиозная жизнь, несмотря на бдительность властей и органов КГБ, существовала и в совершенно светской среде и Калмыкии, и Тувы, и Бурятии. Я сам помню, как я беседовал в Агинском округе в 1972 году, во время моей поездки в Закавказье в геологоразведочной партии, с интеллигентными молодыми бурятами, агинскими бурятами, глубоко верующими и очень национально ориентированными людьми, которые мне и сказали: «Обязательно пойдите в Агинский дацан, посмотрите. Там последнее у нас в округе хранение религиозной традиции, место, где сохраняется религиозная традиция».
Собирались буддисты на дому друг у друга, изучали основы теории, занимались практикой буддийской медитации. Они понимали, что в СССР все это преступно, но не боялись опасности. В 1972-1973 году Бурятию, да и весь буддистский мир Советского Союза — и, собственно говоря, весь интеллектуальный мир России, — потряс громкий антибуддистский процесс, вошедший в историю под названием «дело Дандарона». Бидия Дандарон, родившийся в 1914 году — это буддист, ученый, учитель и наставник в тантре, тайной ваджраянистской форме буддизма, отсидевший в сталинских лагерях два срока общей продолжительностью в 14 лет. Он объединил вокруг себя группу философов, востоковедов, искусствоведов, художников, увлеченных и самим буддизмом как видом знания, и личностью Дандарона как учителя. Его считали хубилганом (перерожденцем) одного из древних подвижников Дхармараджи. Вы помните, что в ваджраянистском буддизме есть учение о том, что древние подвижники — они в новых перерождениях сансары появляются опять в мире, и надо их выявить. Вот таким перерожденцем и считали Бидию Дандарона, и как бы это переродился древний подвижник Дхармараджа.
В Ленинграде Дандарон создал буддийскую общину. Вы помните, что в Ленинграде стоял давно закрытый и опаскуденный буддийский храм, построенный до революции как знак того, что в столице империи должны быть, собственно, центры всех религий — там была и прекрасная мечеть, тоже закрытая. И вот Дандарон — конечно, не в этом храме, к которому и подступиться было нельзя, но на дому, — создал буддийскую общину, в которую вошли и отчасти традиционные буддисты (буряты, калмыки), но и много русских и литовских интеллигентов.
В 1972 году он был арестован и обвинен в организации буддийской секты по статьям «Посягательство на личность и права граждан под видом совершения религиозных обрядов и прямого мошенничества». Были с пристрастием допрошены в КГБ видные буддологи, всемирно известные, такие, как Александр Моисеевич Пятигорский, Октябрина Волкова, эстонский буддолог Линнарт Мялль, изгнанная из аспирантуры Ленинградского университета и из комсомола Маргарита Альбедиль, о которой я много рассказывал в лекциях по истории религии — прекрасный в будущем специалист по традиционным религиям Индии и особенно доведическим традициям Индии. Несколько учеников Дандарона были отправлены в сумасшедшие дома. Другие на долгие годы лишились возможности работать по специальности.
Но судить решились только одного Дандарона. В Калмыкии и Туве столь громких процессов не было. Адвокаты Дандарона, Нелли Немеринская и Николай Герасименко, настаивали на его полной невиновности — адвокаты, как вы видите, и тогда были смелые. Но Дандарон в соответствии с требованиями КГБ получил 5 лет лагерей и через год умер при невыясненных обстоятельствах в лагере. По словам учеников, он ушел в медитативное созерцание (самадхи) 26 октября 1974 года и больше из него не выходил.
Но всё в буддийском мире России разрушить и уничтожить не удалось. Были люди и целые семьи, которые сумели сохранить в тайниках священные книги, буддийские иконы и скульптуры, которые знали, что наступит час, когда все это будет востребовано заново. Час наступил, это востребовано, и сейчас три региона Российской Федерации являются буддийскими, и один является единственным, можно сказать, буддийским государством Европы — это Калмыцкая Республика. Что же касается Дандарона, то его останки ныне покоятся в ступе, то есть в буддийском таком склепе торжественном, на вершине горы Тэбхэр Майла в 15 километрах от его родного села Кижинга в долине реки Худан в Бурятии, и являются объектом всебуддийского поклонения.
Так что вы видите, дорогие друзья, несмотря на попытки создать новую общность «советский народ», несмотря на все попытки уничтожить память культуры, языка, истории народов Советского Союза, это не получилось. Народы не утратили своей культуры, не забыли своего религиозного прошлого, но возродились вновь. Потому что несмотря на все эти тяжкие гонения, хитрые, иногда обольстительные прельщения — несмотря на это, находились люди, и немало людей, которые хранили национальную культуру, национальную память, национальный язык, веру своих народов и всё это привнесли вновь, когда началось национальное возрождение и стала распадаться коммунистическая идеология, заморозившая общество в Советском Союзе.