«Новейшая история России» с Андреем Зубовым: Вторжение СССР в Чехословакию: реакция в России
Демонстрация грубой силы в Чехословакии развязала руки сталинистам и правым в советском обществе. Идеологическая реакция, направляемая Сусловым, первым секретарем ЦК комсомола Евгением Тяжельниковым и тысячами партийных пропагандистов и чиновников, постепенно удушала очаги либерального общественного движения…
Подписаться на канал «Лекции А.Б. Зубова»
Поддержать канал «Лекции А.Б. Зубова»
Купить книги Андрея Зубова на сайте «Эхо Книги»
А. ЗУБОВ: Дорогие друзья, эта наша беседа посвящена одному из трагических моментов истории России советского большевистского периода, тем более актуальному, что я читаю эту лекцию здесь, в Брно, в Чехии. Это «Пражская весна» 1968 года и отношение к ней в русском обществе.
Причем в русском обществе не только в СССР, но и в самой Чехословакии. Не забудем, что в Чехословакии, кроме советских функционеров, были еще остатки старой русской эмиграции. Чехословакия после Гражданской войны приняла к себе огромное, непропорциональное относительно ее сравнительно небольшого населения, количество русских эмигрантов.
Это была так называемая «акция Томаша Масарика». Я рад, что я сейчас читаю эту лекцию в университете имени Томаша Масарика. Томаш Масарик и парламент только что созданной Чехословакии поддержал выделение больших денег в нищей стране — этому я посвятил немало лекций, — после войны в нищей стране выделение денег на поддержку русской эмиграции. Чешская власть исходила из того, что в дружественной России рано или поздно рухнет большевистский режим, понадобятся русские врачи, инженеры, журналисты, ученые технических специальностей, и поэтому молодежь, которая после Гражданской войны пришла на Запад, юноши белого движения — и девушки, естественно, тоже, — они должны получить качественное европейское образование. И вот Томаш Масарик и чешское правительство, и президент Крамарж создали возможность, нашли стипендии, чтобы поддержать и русских студентов, и русских ученых, и русских политиков. Не только в Чехословакии, но и по всей Европе, потому что русские школы на деньги Чехословакии открывались от Финляндии до Италии.
Вот такова была ситуация. И поэтому, соответственно, довольно много русских людей осталось в Чехословакии и во время войны. Часть из них успела уехать в Соединенные Штаты, в Великобританию, но очень многие переждали войну здесь, в Чехословакии. Пришли русские, но не как освободители, а как продолжатели большевиков Гражданской войны. Большинство мужчин русской эмиграции было казнено СМЕРШем или отправлено в ГУЛАГ в Россию — вместе со многими чехами, кстати говоря. Женщины остались и дети. Ну, кое-кто уцелел, кое-кто вернулся из ГУЛАГа. И все-таки пусть очень обедневшее, но русское общество оставалось в Чехословакии. Так что эта «Пражская весна» коснулась не только русских из Советского Союза, но и русских из самой Чехословакии, и об этом пойдет речь в сегодняшней нашей беседе.
Общественное движение в Чехословакии в январе-августе 1968 года, известное как «Пражская весна», оказалось поворотным и для европейского коммунизма, и для России. Чехословакия, как и другие страны «народной демократии» (в кавычках), в ускоренном темпе прошла тот же путь, какой с 20-х годов проходила сама Россия. Пользуясь присутствием советской армии в стране после 1945 года, чешские коммунисты потребовали себе основные посты в правительстве республики. Президент Чехословакии в изгнании Эдвард Бенеш, вернувшийся в мае 1945 года из Лондона в Прагу, в феврале 1948 года вынужден был уступить грубому давлению Сталина и коммунистов. Он дал согласие на формирование коммунистического правительства, а в июне подал в отставку.
Президентом Чехословакии стал коммунист Клемент Готвальд. Он провел конфискации земельной и иной собственности, запретил антикоммунистические партии и органы печати и начал широкую полосу жестоких репрессий. В тюрьмы и лагеря было брошено более четверти миллиона человек из 12 миллионов населения Чехословакии. Многие представители былого ведущего класса вынуждены были покинуть пределы страны. Немало чехов и словаков было убито в застенках, порой даже без судебного решения.
В 1952 году состоялся большой процесс над 14-ю бывшими руководителями чехословацкой компартии, среди которых был генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Чехословакии Рудольф Сланский. Их обвинили в сотрудничестве с западными разведками и повесили. В тюрьму попали и такие видные деятели коммунистического переворота 1948 года, как министр обороны генерал Людвиг Свобода и министр внутренних дел Йозеф Павел. Много словацких коммунистов было обвинено в национализме. Министр иностранных дел Владо Клементис был казнен, а глава компартии Словакии Густав Гусак заключен в тюрьму в 1954 году.
Простудившись на похоронах своего кумира Сталина, вскоре умер Готвальд. Новое руководство КПЧ (Коммунистической партии Чехословакии) во главе с Антонином Запотоцким, премьером у Готвальда с 1948 года, продолжило репрессивный курс Готвальда, смягченный только после XX съезда КПСС. Когда в 1957 году умер Запотоцкий, президентом Чехословакии стал Антонин Новотный. Если Готвальд и Запотоцкий разрушили чехословацкое общество репрессиями и конфискациями, то Новотный разрушил народное хозяйство богатой и развитой когда-то страны бессмысленными реформами и подражанием Хрущеву в экономике.
5 января 1968 года пленум ЦК Коммунистической партии Чехословакии сместил Антонина Новотного. Первым секретарем чехословацкой компартии стал лидер словацких коммунистов 46-летний Александр Дубчек. Президентом Чехословакии стал старый коммунист, испытавший на себе застенки Готвальда, генерал Свобода.
Накануне январского пленума 1968 года в Чехословакию приехал Брежнев и дал добро на перемены. В Политбюро ЦК КПСС верили Дубчеку, который провел юность в России, учился в советской школе, а в 1955-58 годах окончил Высшую партийную школу в Москве. Дубчек помогал свержению пронацистского режима Йозефа Гашпара Тисо в Словакии в апреле 1944 года. У него были дружеские отношения с Брежневым, который часто беседовал с ним по телефону и называл Сашей.
Вместе с тем Дубчек под влиянием хрущевской оттепели и общения со словацкими интеллектуалами стал сторонником реформ и «социализма с человеческим лицом». В Чехословакии была фактически отменена цензура печати. К руководству радио и телевидения пришли коммунисты-реформаторы. Началась замена руководства силовых структур, запятнанного преступлениями эпохи готвальдо-запотоцкого режима. Общество гласно обсуждало преступления сталинизма и пути будущего развития страны. Дубчек стал знаменем освобождения для студентов и интеллектуалов, а затем и общенационального движения. Вскоре это движение получило журналистское название «Пражская весна».
Размах гласности и спонтанного общественного движения в Чехословакии испугал руководителей Кремля. Критика сталинизма влекла за собой с неизбежностью пересмотр при Сталине установленных отношений между СССР и странами Восточной Европы, вплоть до распада Варшавского договора. Не забудем, что в 1956 году Имре Надь успел объявить о выходе Венгрии из Варшавского договора. Но восстание в Венгрии было подавлено, Имре Надь был повешен, и сейчас опять московские коммунисты боялись повторения будапештского сценария ноября 1956 года.
В чехословацкой печати эти темы уже начали обсуждаться. Мирный характер освобождения Чехословакии от коммунизма виделся московским коммунистам прелюдией к новым народным выступлениям по примеру ГДР в 1953 году, Венгрии и Польши в 1956-м. Под влиянием «Пражской весны» началось студенческое брожение в Польше. С другой стороны, в Румынии сталинистский режим Чаушеску продолжал разыгрывать национальную карту, национализма, и оставаясь формально в Варшавском договоре, поступал наперекор воле Москвы всюду, где только мог. В ЦК КПСС серьезно опасались, что «Пражская весна» может перекинуться на Прибалтику, Украину, Белоруссию и даже в Москву, где многие с огромным вниманием следили по «вражьим голосам» за происходящим в Чехословакии.
Уже в марте-апреле 1968 года ряд деятелей в советском руководстве — опять же, обратите внимание на имена, — Косыгин, Подгорный, Шелепин, первый секретарь Коммунистической партии Украины Петр Шелест, министр обороны Гречко и военные, верхушка военно-промышленного комплекса, глава КГБ к тому времени Юрий Андропов, министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко, посол в Праге Степан Червоненко считали, что надо готовиться к военному вторжению в Чехословакию. Главы ГДР, Польши и Венгрии Ульбрихт, Владислав Гомулка и Янош Кадар требовали принять меры для усмирения Чехословакии, так как троны под ними начали ощутимо трещать.
Несмотря на многократные предостережения из Москвы, реформы в Чехословакии продолжались. Начались массовые отставки секретарей райкомов и обкомов, митинги в армии. Экономисты обсуждали переход к социалистическому рынку. 27 июня 1968 года в пражской газете «Литерарни новины» и других чехословацких газетах за подписями около 60-ти интеллектуалов была опубликована декларация «Две тысячи слов». Декларация «Две тысячи слов» принадлежала перу чешского писателя Людвига Вацулика. Она в том числе объявляла (дальше цитата): «Порядки Коммунистической партии явились причиной и моделью таких же порядков в государстве. Ее союз с государством привел к тому, что исчезло преимущество глядеть на исполнительную власть со стороны. Деятельность государства и хозяйственных организаций не критиковалась».
И замечу в скобках, что мы часто упускаем это: что в нормальном демократическом государстве граждане смотрят на свое правительство со стороны, критикуют его и переизбирают или не переизбирают. А при тоталитарном коммунистическом режиме те, кто против государства — они «враги народа», ну или иностранные агенты. И поэтому критика государства оказывается невозможной, а это, естественно, гибель всякого динамизма.
Декларация продолжала: «Парламент разучился обсуждать (помните, «парламент – это не место для дискуссии»?), правительство – управлять, а руководители – руководить. Выборы потеряли смысл, законы – вес. Мы не могли больше доверять своим представителям ни в одном комитете, да и если бы захотели, то не могли бы от них ничего требовать, потому что они все равно ничего не могли добиться.
Еще хуже было то, что мы уже не могли верить друг другу. Личная и коллективная честь исчезли, честностью добиться чего-либо было невозможно, а о вознаграждении по способностям нечего и говорить. Поэтому большинство потеряло интерес к общественным вопросам и заботилось только о себе да о деньгах, причем даже и на деньги нельзя было полагаться. Испортились отношения между людьми. Исчезла радость труда. Короче, пришли времена, которые грозили духовному здоровью и характеру народа».
Предупреждая обвинения со стороны СССР в том, что контрреволюционеры пытаются вывести Чехословакию из советского блока, документ говорил: «Большое беспокойство в последнее время вызывает возможное вмешательство иностранных сил. Оказавшись лицом к лицу с превосходящими силами, мы должны будем только стоять на своем, не поддаваться на провокации. Свое правительство мы можем заверить в том, что будем следовать за ним даже с оружием в руках, лишь бы оно продолжало делать то, на что получило наши полномочия. А своих союзников мы можем заверить, что союзнические, дружеские и торговые отношения выполним».
За неделю воззвание «Две тысячи слов» было подписано более чем 10-ю тысячами граждан Чехословакии. Многие советские интеллектуалы узнали об этом документе из иностранных радиоголосов. Александр Трифонович Твардовский записывал в своем дневнике 19 августа 1968 года: «Слушал вчера и «Две тысячи слов». По совести говоря, я подписал бы это относительно нашего положения, а написал бы — и написал бы, только написал бы лучше. Сколько людей слушают у нас все это — одни с величайшим сочувствием и симпатией, другие с напряженной опаской и ненавистью: вон чего захотели!». Эти дневники опубликованы в журнале «Знамя» в 2003 году.
Брежнев и большинство Политбюро колебались. Экономист и писатель Николай Петрович Шмелев, работавший тогда в ЦК, вспоминал, что советское руководство находилось в полнейшей растерянности, что делать — давить или не давить. Эксперты двух отделов ЦК, занимавшихся связями с «братскими партиями» (в кавычках, конечно, с «братскими партиями») и странами советского блока, писали записки руководству, указывая на то, что крайние меры, то есть вторжение, не нужны — по крайней мере, преждевременны. Вожди СССР опасались утраты управляемости в их собственной, как они считали, стране, и даже внутри партии, где обозначился раскол между сталинистами и антисталинистами. События в Чехословакии они воспринимали через призму сталинской идеологии — как победу антисоветских праворевизионистских сил над здоровыми элементами.
Вместе с тем они не стремились к возрождению сталинского произвола. Пугали и возможные международные последствия ввода войск в Чехословакию. Брежнев к тому же сознавал свою роль в выборе Дубчека лидером Чехословакии и хотел дать ему шанс урегулировать ситуацию самому. Косыгин, съездив в Чехословакию, тоже усомнился в целесообразности военной интервенции. Просвещенные аппаратчики-международники (Бовин, Загладин и другие), некоторые советские журналисты, работавшие в Чехословакии (например, Борис Орлов), писали записки руководству, предупреждая, что интервенция приведет к расколу в мировом коммунистическом движении, возможному выходу Румынии из Варшавского договора, изменению сил в мире не в пользу СССР.
Кремлевские руководители сделали последнюю попытку заставить Дубчека свернуть реформу. 29 июля — 3 августа в Чьерне-над-Тисой, на советско-чехословацкой границе, прямо в советском правительственном поезде прошли драматичные переговоры. Казалось бы, был достигнут компромисс. Но уже 13 августа в телефонном разговоре с Дубчеком Брежнев обвинил своего друга в обмане, в продолжении демократизации общества. Продолжение демократизации общества было обманом. Под горный шелест велись тайные переговоры со словацкими сталинистами о подготовке переворота. Советские военные и КГБ готовились к вторжению. Донесения Андропова и посла Червоненко помогли убедить Брежнева в том, что без интервенции СССР потеряет Чехословакию, а Брежнев может потерять свой пост.
21 августа 170-тысячный контингент советских войск и войска четырех других стран-членов Варшавского договора (ГДР, Польша, Венгрия и Болгария) оккупировали Чехословакию. ГДРовская армия в Чехословакию как таковую не вошла, но обеспечивала тыловую логистику советских, польских и венгерских войск. Западные страны и США отреагировали на интервенцию слабыми и кратковременными протестами.
Да, вы меня спрашиваете, почему ГДРовская не вошла. А потому что боялись аллюзии оккупации 1939-го Судет и потом Чехословакии 1938-1939 года. Поэтому ГДРовскую армию решили не использовать при новой оккупации Чехословакии.
Итак, западноевропейские страны и США отреагировали на интервенцию слабыми и кратковременными протестами. В то же время коммунисты Западной Европы отмежевались от советской агрессии, пытаясь сохранить иллюзию того, что коммунизм и демократия — вещи совместимые. В глазах народов Восточной Европы СССР вновь предстал агрессором. По всему миру прошла новая гигантская волна антикоммунистических, антисоветских выступлений, часто принимавшая откровенно антирусский характер.
По данным КГБ, на 8 сентября 1968 года в Чехословакии был убит 61 советский военнослужащий, из них 11 офицеров, ранено 232 человека, выведены из строя 1 танк, 1 вертолет, 1 самолет и 43 машины и бронетранспортера. То есть и на этот раз оккупация, как и в 1938–1939 годах, прошла почти бескровно.
Главной трагедией, которую принесла советская оккупация Чехословакии, была ломка характеров. Примерно 10 дней после 21 августа 1968 года Чехия и Словакия были едины в своем гневе. Надписи на всех стенах «Ленин, проснись! Брежнев сошел с ума!» писали даже полицейские. Кстати, обратите внимание: опять же, такая наивная вера в «хорошего Ленина». Ранее бдительные пограничники открыли границы, и толпы беженцев хлынули подальше на Запад. Все военные радиостанции и все засекреченные технические средства Чехословакии были использованы для продолжения радиовещания и даже телевизионных передач, в которых выступали еще остававшиеся на свободе представители чешского правительства. На всех улицах и перекрестках были сняты или переставлены таблички и указатели. Все каналы связи со странами, которые участвовали в оккупации, были отключены, но беспрепятственно работала связь и трансляция событий в остальные страны. Высокое начальство пропало и выжидало, чем дело кончится, а вся система телекоммуникации и вещания работала без начальства намного оперативнее. Солидарными с чехами оказались даже некоторые связисты советской армии и работники связи, наспех привезенные из СССР, чтобы взять под контроль всю систему связи в стране.
Но постепенно пришло понимание, что возврата к «Пражской весне» нет и не будет. Более предприимчивые, необремененные семейными связями, воспользовались все еще не совсем опущенным «железным занавесом» и эмигрировали. Для оставшихся начались проверки на лояльность к советской модели социализма. Первым обязательным вопросом проверочных комиссий был «Каково ваше отношение к вводу войск?».
Чешское общество разделилось. Те, кто хотели дальше работать по специальности и не сделать из своих детей бесперспективных граждан второго сорта, которым будет закрыт доступ в университеты (а таких было большинство), вынуждены были активно и демонстративно покаяться в своих ошибочных симпатиях к «Пражской весне». Доказательством лояльности стало, например, вступление в «Союз чехословацко-советской дружбы». Даже кумир публики певец Карел Готт, ученик русского эмигранта, профессора консерватории Константина Каренина, постриг длинные волосы и поехал на гастроли в СССР. Но в порядочном обществе чешском таких действий стеснялись и считали демонстрацию лояльности СССР дефектом характера.
В январе 1969 года чешский студент Ян Палах сжег себя в центре Праги в знак протеста против советской агрессии. Да, естественно, эта страшная акция вызвала волну сочувствия и по всей Чехословакии, и по всему миру. Его похороны превратились в определенную символическую демонстрацию нравственного неповиновения.
Большая часть русского общества в СССР отнеслась к событиям подавления «Пражской весны» с равнодушно и с апатией. Образованные люди, веровавшие в демократизацию социализма и надеявшиеся на трансформацию режима, оказались неспособны на открытый протест. Исключением стали семь правозащитников: Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Виктор Файнберг. 25 августа 1968 года они вышли на Красную площадь к Лобному месту и развернули лозунги «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!», написанный на чешском языке, а также «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За вашу и нашу свободу!». Они были арестованы КГБ прежде, чем публика успела прочесть содержание плакатов. Поэт Евгений Евтушенко направил телеграмму в Кремль с выражением несогласия с оккупацией Чехословакии.
Вот были ведь смелые люди. Большинство, однако, не протестовало. Научная и литературно-художественная интеллигенция боялась связываться с властями. Студенчество также оставалось в массе пассивным, хотя часть студентов была возмущена и потрясена.
Я тогда только что поступил в МГИМО, учился на первом курсе. Я помню, как я настолько был уверен, что мои соученики, молодые девушки и юноши, единодушны со мной, что подходил и заговаривал об оккупации Чехословакии с сочувствием к чехам, с возмущением против оккупации. И видел и удивлялся, и только со временем стал понимать, что очень многие от меня отворачиваются, делают вид, что не слышат. Но было несколько смелых юношей и девушек, которые начали со мной разговоры об этом и продолжили нашу дружбу на многие-многие годы потом. А я даже носил такой значочек «CZ», то есть «Чехословакия», на лацкане своей куртки.
По закрытым каналам партийной пропаганды и КГБ распространялась информация о сионистском заговоре в Чехословакии и о том, что вторжение якобы спасло эту страну от натовской оккупации. Но убедить думающую молодежь эти концепции не помогали. Многие молодые люди тогда, в 1968 году, впервые почувствовали отвращение к режиму (я это знаю по себе), сотворившему такое беззаконие, и, подобно Владимиру Набокову в 1939 году, говорили власти: «Отвяжись, я тебя умоляю». Сотрудничество с коммунистической властью, служение ей, карьера стали для таких «детей 21 августа» делом нравственно невозможным, эстетически отвратительным. Таких юношей и девушек было немного, но они были и в Москве, и в Петербурге, и в Екатеринбурге, и в Новосибирске. Они узнавали друг друга по одной-двум фразам и старались быть вместе. Этот опыт есть и у меня.
Многие левые не только разуверились в марксизме и коммунизме, но и объявили Россию страной рабов. Часть из них ушла во внутреннюю эмиграцию, отошла от политико-общественного движения, сосредоточилась на работе и частной жизни. Один из участников студенческого движения 1956 года Игорь Дедков записал в своем дневнике: «Чешский студент сжег себя. Вчера он умер. Наши радио и газеты молчат. Говорят о чем угодно, только не о Чехословакии. Все, что мы пишем, бессмысленно, бездарное, трусливое актерство, и лакейство, и проституция». В комнатах университетских общежитий некоторые студенты тайно зажигали свечи и молча пили за упокой Яна Палаха. Это и мое студенческое воспоминание.
Для просвещенных коммунистов-реформаторов интервенция стала сокрушительным ударом. Уже поколебленное здание веры в гуманный, демократический вариант социализма рухнуло. Я помню, каким гробовым молчанием, отнюдь не радостным обсуждением новости и не спором встретило за завтраком известие о вводе войск в Чехословакию утром 22 августа «избранное» (в кавычках) общество в правительственном санатории Нижняя Ореанда (помните, это бывший дворец великого князя Константина Николаевича) в Крыму, где тогда я отдыхал вместе со своими родителями. Полторы сотни ответственных работников самого высокого уровня, министры и замминистра ковырялись в своих тарелках, не поднимая глаз друг на друга, даже на своих домашних.
Оккупация Чехословакии советской армией и армиями стран Варшавского договора тяжело ударила и по оставшимся в стране русским эмигрантам и их семьям. Когда в конце 50-х годов хрущевская оттепель начала ощущаться в Восточной Европе, одним из ее следствий стало то, что на уцелевших в социалистических странах представителей старой русской эмиграции перестали смотреть как на классовых врагов. Они больше не воспринимались гражданами третьей категории и перешли на категорию выше. Постепенно отпадала необходимость скрывать или оправдывать свое русское происхождение, свои белые корни. Профессор Карлова университета, филолог и литературовед Владимир Крестовский на свой страх и риск включил в программу лекции о выдающихся авторах русской эмиграции. Иван Петрович Савицкий, сын репрессированного евразийца Петра Николаевича, смог с 1965 года работать в Славянской библиотеке в Праге. Сын казачьего офицера и врача, мой друг Алексей Николаевич Келин с 1966 года мог работать по своей специальности в управлении телекоммуникаций.
В 1968 году русская молодежь, второе поколение эмигрантов, родившееся в Чехословакии, с нетерпением ожидала, что чехи, получившие свободу и доступ к средствам информации, вскоре покончат с коммунистическим режимом. Пожилая и более опытная часть эмиграции эту эйфорию не разделяла. Они понимали, что «Большой Брат» скоро вмешается. Но когда весной 1968 года приоткрылся «железный занавес» и стало можно общаться с эмигрантами, которые успели до мая 1945 года переехать дальше на Запад, все воспрянули духом и окрылились надеждой. К тому же Николаю Келину, который был, естественно, невыездным в Чехословакии, в это время удалось поехать даже в Ватикан, и в Ватикане ему вручили медаль и грамоту в благодарность за то, что он как врач спас жизнь многим чешским священникам, епископам, монахам, которые были заключены в страшном лагере концентрационном в Желивском монастыре в Восточной Богемии — там он был врачом.
Оккупация Праги советскими войсками вызвала разлад между русскими эмигрантами и чехами. Русским часто приходилось слышать горькие слова (русским — имеется в виду, русским эмигрантам): «Каким чудесным мог бы быть наш социализм и коммунизм, если бы вы, дураки русские, его не испортили». Молодое поколение использовало свой русский язык — русское поколение, — для просветительских бесед с солдатами и офицерами советской армии. Но людей, говорящих без акцента и свободно и на чешском, и на русском, многие чехи стали считать агентами КГБ.
Белые эмигранты оказались между двух жерновов: им не доверяли и чехи, и новые советские власти. Для новых коммунистических правителей страны они вновь стали недобитыми белобандитами, для чешского общества — соплеменниками ненавистных оккупантов. Профессору Крестовскому запретили преподавать в Карловом университете. Ивана Савицкого выгнали из Славянской библиотеки. Многим другим тоже не разрешали дальше работать по специальности.
В школах и детских садах русских детей травили и избивали сверстники, так как, по мнению чешских детей, «из-за вас, русских, к нам приехали советские танки». Русские дети стали стыдиться своего русского происхождения, русской речи, и многие старались ее забыть. Слово «русак» стало в стране надолго ругательством.
Многие молодые русские эмигранты решили, что оставаться в Чехословакии больше нет смысла: работать по специальности нельзя, тягостно перед чехами извиняться за СССР и опять быть гражданами третьего сорта. В Германии чешских русских тогда принимали. Но старики резко осуждали это решение эмигрантской русской молодежи уехать из страны. Врач Николай Келин объяснял сыновьям: «Нашу русскую Родину мы не смогли спасти, и она стала для нас мачехой. Здесь мы обрели вторую родину. Она приютила нас, когда нам было трудно. Теперь трудно ей. Ведь Родина как мать, ее нельзя оставить в беде».
Поэт и врач Келин старел на глазах, написал свое последнее стихотворение «Живой факел» на смерть Яна Палаха и вскоре скончался от пятого инфаркта. Через несколько лет чешский бард Карел Крыл перевел это стихотворение на чешский и пел под гитару в годовщины трагической смерти Палаха.
Ты молод был, красив и ярок.
Вся жизнь лежала пред тобой.
Ее ты отдал как подарок,
Как клич к Отчизне боевой.
Увы, русская отчизна не услышала этого клича. Разгром «Пражской весны» и явное бессилие Запада предотвратить оккупацию Чехословакии придали Брежневу небывалую уверенность. Генеральный секретарь поучал своих помощников: «Наша акция — героический, мужественный поступок. Армия хорошо себя показала. Страху нагнали, но без кровопролития». О протесте за рубежом Брежнев сказал: «Пройдет месяц-другой, и все опять будут нас слушать».
На 5-м съезде Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) 12 ноября 1968 года Леонид Брежнев впервые объявил принципы внешней политики СССР, предполагавшие право на вмешательство в политическую жизнь других социалистических стран. Эти принципы получили во всем мире название «доктрины Брежнева» или «доктрины ограниченного суверенитета». Брежнев объявил на съезде ПОРП (цитата): «Известно, товарищи, что существуют и общие закономерности социалистического строительства, отступление от которых могло бы повести к отступлению от социализма как такового. И когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом, это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран».
В сущности, речь шла, конечно, не об угрозе мифическому социализму, которого ни в СССР, ни в Восточной Европе и в помине не было, а об угрозе целостности советской империи. Это был обычный империализм, только прикрывающийся коммунистической идеологией.
Демонстрация грубой силы в Чехословакии развязала руки сталинистам и правым в советском обществе. Идеологическая реакция, направляемая Сусловым, первым секретарем ЦК комсомола Евгением Тяжельниковым и тысячами партийных пропагандистов и чиновников, постепенно удушала очаги либерального общественного движения. Даже самые робкие реформаторские предложения улучшения советской системы, звучавшие до 1968 года, отныне попадали в категорию опасных мечтаний. СССР после августа 1968 года стал во многом напоминать Россию после 1848 года, когда деспотизм режима Николая I достиг своего апогея.
В январе 1970 года в результате многолетней кампании удушения «Нового мира», служившего публичным авангардом либерального движения, Александр Твардовский ушел из журнала, где он был главным редактором, и вскоре умер. Эпоха общественного подъема и демократических надежд, казалось, закончилась. Но для тех в русском обществе, кто уже был на пути освобождения от коммунистической идеологии, крах иллюзий «коммунизма с человеческим лицом» был благом, важным этапом на пути преодоления многолетней болезни. И это преодоление произошло в 70-е и 80-е годы.