«Новейшая история России» с Андреем Зубовым: Русская культура эпохи застоя. Булгаков, Высоцкий, Галич. Спор Сахарова и Солженицына
В стенах храма, в строе древнего богослужения многие русские интеллигенты нашли тогда, казалось бы, потерянную навсегда настоящую Россию. Вне стен шла убогая советская жизнь. Внутри храма, как им казалось, продолжалась та Россия, в которой жили Пушкин и Толстой, Хомяков и Владимир Соловьев, Нестеров и Васнецов. Конечно, отчасти это была иллюзия, но я сам тогда этой иллюзией был пленен…
Подписаться на канал «Лекции А.Б. Зубова»
Поддержать канал «Лекции А.Б. Зубова»
Купить книги Андрея Зубова на сайте «Эхо Книги»
А. ЗУБОВ: Дорогие друзья! Наша сегодняшняя лекция посвящена теме, может быть, не так часто обсуждаемой русскими историками, но тем не менее очень важной, без которой процессы, происходившие в русском обществе перед перестройкой, в предперестроечное время, будут не до конца понятны. Эта тема — это внутреннее освобождение русского общества в 1970-е годы.
Мы с вами говорили в одной из недавних лекций о том, что как раз в 60-е годы, при раннем Брежневе, сформировалось вот то самое советское общество, тот самый советский народ и тот самый Homo Sovieticus, о котором так часто любят говорить. И даже дали основные параметры этого советского общества и причины, почему оно сформировалось. Но в жизни все не бывает односложно. Обязательно есть контрпроцесс, который, возможно, станет (и он стал в итоге) альтернативным. Это внутреннее освобождение русского общества как раз от вот этого советского, большевицкого бремени, от той лжи и от того согласия, которое большинство народа наконец-то, к радости большевиков, дало на жизнь в СССР, на то, что власть и партия стали едины. Помните, как была такая шутка: народ и партия едины, раздельны только магазины. Вот про магазины, конечно, все знали, были этим недовольны, всеми этими «кормушками», как их называли, но действительно некое единство сформировалось.
И одновременно шел иной процесс, процесс освобождения. Разумеется, не благодаря, а вопреки большевицкой власти, не благодаря, а вопреки Брежневу и его соратникам. Россия просыпается. Можно было бы сказать, что она встает с колен, но после известных коммунистических и Жириновского призывов встать с колен уже как-то это слово неудобно произносить. Но, тем не менее, то, на что во второй половине 1950-х годов и в первой половине даже 1960-х еще не было ни спроса, ни отклика, то в 1970-е начинает пользоваться массовым интересом.
Вот совсем недавно вся Россия смотрела, да и весь русскоязычный мир смотрел «Мастера и Маргариту», фильм. Ну, естественно, начальная версия — это не фильм, а сам роман Михаила Булгакова. И вот в 1950-е годы однотомники пьес Михаила Булгакова лежали нераскупленными на прилавках в метро — и вдруг в конце 1960-х годов его неслыханная популярность. Издается «Театральный роман» и особенно «Мастер и Маргарита». «Мастер и Маргарита» издается в журнале «Москва» в 11-м, ноябрьском, номере 1966 года и в январском номере 1967 года.
Сейчас уже даже трудно себе представить, каким это было событием для всей культурной части русского общества от, не знаю там, Украины до Камчатки. Все об этом говорили. Вот я еще тогда учился в школе. Я очень хорошо помню, что лето 1967 года я проводил в Паланге перед тем, как перейти в 10-й класс, последний класс. Ну и, естественно, уже в этом возрасте я интересовался какими-то девушками. Ни с одной культурной девушкой ни о чем, кроме как о «Мастере и Маргарите», говорить было невозможно. Все обсуждали, все спорили — кто христианскую линию, кто политическую линию, кто бытовую линию романа. Это был невероятный прорыв какой-то, понимаете, я бы сказал, мистической правды, которой так не хватало в совершенно плоском советском обществе. Это была глубина. Перед нами открылась глубина жизни, в которой есть религия, есть римская история, есть и сопротивление режиму — вообще есть что-то, кроме большевизма. Поэтому об этом говорили все — и люди уже пожилые, мои родители (я поздний ребенок), и, естественно, моего возраста молодежь.
Перед публикацией этого романа цензура (Главлит) объявила: «Внеклассовые категории (то есть это было закрытое заключение), внеклассовые категории, мракобесие, больная фантазия, сумасшедший дом перевоспитательный, издевательство над нормальным человеком, над нормальным читателем и над нормальными людьми вообще. В каком виде они выставлены — идиоты, взяточники, мздоимцы, подлипалы! Ни одного светлого характера! Говорят, Булгаков умирал тяжело, был очень болен. Может быть, этот роман — плод болезненной фантазии. Не зря он Христа пытается возродить. Но это ничего не меняет. Булгаков еще раз подтвердил свою биографию. Он не принял ничего из жизни общества, которое мы создали кровью и потом».
То есть вот мы, большевики, создали некое новое общество — это совсем не русское общество, — и хотя роман написан на русском языке, он нам не нужен. Ну вот он, видимо, был не нужен этим чинушам в Главлите, но он был очень нужен именно русскоязычному, да и вообще мировому обществу, потому что роман стал тут же переводиться на множество языков.
В журнальной версии хотели его вообще не публиковать, давили на журнал «Москва». Но характерная особенность времени: все же роман напечатали, но из текста романа было изъято в журнальной публикации более 14 тысяч слов, что составляет примерно 12% объема всего произведения. Цензурные ножницы коснулись рассуждений Воланда о москвичах на сцене театра-варьете — помните, «Жилищный вопрос их только очень испортил. Это те же люди, но жилищный вопрос их очень испортил», — ревнивого восторга служанки Наташи по отношению к своей хозяйке; полета Наташи на соседе Николае Ивановиче, превращенном с помощью крема Азазелло в борова; признаний Мастера и Маргариты в своей неприкаянности. И, кроме того, в журнальный вариант не попали детали, рассказывающие об обнаженности героинь на балу у Воланда — как известно, официальная власть говорила, что секса в Советском Союзе нет.
И тем не менее, несмотря на то, что это был обрезанный роман со всех сторон, о нем говорила вся культурная Россия. 7 июня 1972 года, что тоже очень важно, под грифом «Совершенно секретно» вышло постановление секретариата ЦК КПСС о переиздании художественных произведений Максимилиана Волошина, Осипа Мандельштама, Вячеслава Иванова, Николая Клюева, Михаила Булгакова и других писателей 1920-х годов. В постановлении говорилось, что книги указанных писателей и поэтов предполагается выпустить в 1973-1975 годах ограниченным тиражом, с обязательными вступительными статьями и комментариями, дающими марксистско-ленинскую оценку творчества авторов.
Как вы понимаете, все эти оговорки ничего не стоят перед самим фактом: ЦК КПСС решает издать произведения людей, отчасти репрессированных, как Клюев или Мандельштам, большевиками, отчасти тех, кто умер, в общем-то, фактически во внутренней ссылке, как тот же Булгаков или Максимилиан Волошин, ну или кто просто эмигрировал и жил в эмиграции, как Вячеслав Иванов, который работал библиотекарем в Ватикане. И вот, тем не менее, издавать их произведения – это решение на уровне секретариата ЦК, то есть практически на самом высоком уровне (выше только решение Политбюро). Совершенно секретное, потому что публично сказать «мы разрешили печатать» – это был позор. Поэтому разрешение было дано тайно.
Но оно было выполнено. Произведения всех этих и многих других писателей стали появляться в книжных магазинах. Но как появляться? Из-под полы. Я сейчас расскажу об этом на примере того же «Мастера и Маргариты». Но здесь нам важно что? Вот помните, я говорил в одной из предшествующих лекций, что все, или почти все, или многие в каком-то находились таком непровозглашенном союзе расшатывания устоев этого идиотского коммунизма, этой идиотской советской власти. И, как вы видите, даже секретариат ЦК тоже расшатывает. Он же говорит: надо переиздать произведения, которые, безусловно, ничего общего с марксистско-ленинской идеологией не имеют, а скорее всего антагонистичны этой идеологии.
И вот роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» и соединенные с ним два других его романа, «Театральный роман» и «Белая гвардия», по которой была сделана сильно переработанная драма «Дни Турбиных» — вот эти три романа были изданы объемным коричневым однотомником Издательством художественной литературы в 1972 году тиражом 30 тысяч экземпляров. Понятно, что этот тираж весь практически или ушел за границу в какие-то магазины русской книги (они были во многих странах мира — я, например, сам в Болгарии массу книг в 1982 году покупал в таком магазине при посольстве, которых не было совсем в Москве), а остальные разошлись среди номенклатуры, которая имела право заказывать книги в специальные книжные экспедиции.
Цена одного экземпляра книги была рубль 53 копейки — ну, в общем, сравнительно немного, обычная средняя цена толстой книги в СССР того времени. Но книгу эту обычный человек мог купить только с рук, из-под полы у спекулянтов, и у спекулянтов цена этой книги колебалась от 60-ти до 200 рублей. А это уже очень много. 200 рублей — это зарплата кандидата наук месячная.
1965 год — это не только арест Андрея Синявского и Юлия Даниэля, арест рукописи Солженицына, о которых я уже рассказывал, но и выход стихотворений Пастернака со стихами из романа «Доктор Живаго» знаменитыми. Да, сам «Доктор Живаго», естественно, еще не издается, он запрещен. Но стихи из романа — помните,
Гул затих, я вышел на подмостки,
Прислонясь к дверному косяку.
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
– вот эти замечательные лирические стихи (на мой грешный взгляд, может быть, лучшее, что есть в романе) — их издали. И это был опять невероятный прорыв к духовной и эстетической реальности. И однотомник стихов Пастернака, который тоже мы все доставали с гигантским трудом и с огромной переплатой — он вышел с предисловием того же Синявского, которого судили в том же году.
В это же время, в 1965 году, выходит наиболее полный прижизненный сборник стихотворений Анны Ахматовой. Анна Андреевна умерла 5 марта 1966 года. В это время начинают издаваться совсем уж не марксистко-ленинские современные западные писатели. Издается «Процесс» и новеллы Франца Кафки — тоже по ним сходила с ума русская интеллигенция, — и книга Михаила Михайловича Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса», принесшая 70-летнему мыслителю мировую славу. В этой книге не было ничего советского вообще. В ней был культурно-эстетический анализ, глубокий, с философскими аллюзиями, именно культуры Средневековья и Ренессанса европейского.
То есть как бы общество восстанавливало свое самосознание, свое адекватное понимание жизни прошлого, культуры прошлого, мысли прошлого, и это позволяло по-другому взглянуть на жизнь, культуру и мысль современности.
Во второй половине 1960-х годов обновляется язык театра, неслыханным успехом пользуется поэзия, формируется ядро русской прозы, новой русской прозы, впервые практически в послереволюционное время. Ей была, естественно, русская проза в эмиграции, конечно, великолепная. Можно вспомнить и Набокова, и Бунина, и Зайцева, Бориса Зайцева. Но внутри страны русская проза внутренней России, не зарубежной, а внутренней Россия — вот она формируется именно во второй половине 60-х годов. Творения Сергея Залыгина, Федора Абрамова, Константина Воробьева, Евгения Носова, Бориса Можаева, Виктора Астафьева, Юрия Трифонова, Василия Шукшина, Георгия Владимова, Юрия Казакова, Владимира Максимова, Василия Белова, Валентина Распутина, Андрея Битова — они бы украсили любую из иноязычных литератур. Серо-голубые невзрачные обложки «Нового мира» притягивали к себе читателей, не расстававшихся с ними в вагонах метро, троллейбусах и автобусах.
Достижения искусства и литературы привлекали в это время умы представителей точных наук. В общем-то, точные науки поощрялись и поддерживались в Советском Союзе, потому что это была оборона, это были бомбы, это были ракеты, это была броня, это были подводные лодки, как мы скоро узнаем. Поэтому точные науки были нужны, включая и математику, которая позволяла все это рассчитывать. И вот проблемы стиховедения изучают математики школы великого Андрея Николаевича Колмогорова, а на премьерах Театра на Таганке можно было увидеть академиков, занимающихся проблемами космоса.
Оживляется гуманитарная наука. Прошедшие школу сталинских репрессий и чудом выжившие Лосев, Бахтин тот же, Дмитрий Сергеевич Лихачев и их последователи и ученики Юрий Лотман и Владимир Топоров, Сергей Аверинцев, Александр Панченко и Борис Успенский, Сергей Иванович Радциг и Андрей Чеславович Козаржевский… Два последних — это филологи-классики, специалисты по античной литературе, в первую очередь греческой. Естественно, Панченко и Успенский — это русская литература. Философы Генрих Федорович Хрустов и Рудольф Федорович Додельцев, преподававший у нас в МГИМО. В дискуссиях и самим содержанием своих лекций они противостоят марксистско-ленинской теории, навевавшей тоску и уныние на студентов конца 60-х — 70-х годов, то есть на мое поколение. Когда эти ученые читают лекции, аудитории всегда переполнены, этих профессоров студенты встречают с восторгом и часто провожают аплодисментами.
Я сам, в то время студент МГИМО, слушал лекции Хрустова и Додельцева у нас в университете, в МГИМО, с восторгом. Собственно, Хрустов, Генрих Федорович Хрустов, познакомил меня с античной философией, с Платоном, от Платона до Плотина и Прокла, с Аристотелем. Я еще успел, когда вернулся в 2001 году в университет, встретить его совсем старенького и сердечно обнять и поблагодарить за все, что он для нас сделал. И Додельцева тоже, слава богу. А на лекции Радцига и Козаржевского я бегал в университет, и там собиралась самая замечательная студенческая аудитория. Самые умные и продвинутые девочки и мальчики, с которыми было интересно дружить, говорить, приходили со всех учебных заведений Москвы слушать эти лекции. Я там где-то познакомился, кстати говоря, и с Лерой Новодворской. Мы учились одновременно, она на первом курсе иняза, я на первом курсе МГИМО, и там мы думали уже чуть позже, в 1969 году, о ниспровержении основ советской власти. Шутка, конечно, дети, но она этому посвятила всю жизнь.
В 1960–1980-е годы бурно развивается авторская песня. Концерты Александра Галича, Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Юрия Визбора и других поэтов собирают тысячные аудитории. Александр Аркадьевич Галич (настоящие имя и фамилия Александр Аронович Гинзбург) за политическую честность и правдивость своих песен был лишен советского гражданства в июне 1974 года и выслан из страны. 22 октября постановлением Главлита все его произведения были запрещены в СССР. 15 декабря 1977 года в Париже у себя в квартире он погиб от удара электрическим током. Многие в его смерти увидели руку КГБ. Он погиб, когда был один в квартире. Мы заслушивались песнями Галича, знали (и я их знаю до сих пор) наизусть, пусть даже не всегда совершенно точно. Мы были сформированы им.
Особенной популярностью пользовались песни Владимира Семеновича Высоцкого. Начав с увлечения дворовым романсом, к середине 70-х годов Высоцкий вырос в своем творчестве до поэта общенационального масштаба. Его поэзия, да и сам образ жизни — женитьба на французской актрисе Марине Влади, по отцу Поляковой, дочери офицера русской императорской армии и белого движения, эмигрировавшего после поражения гражданской войны во Францию, — его стиль жизни бросал вызов коммунистическому режиму. Это была жизнь свободного человека.
Высоцкий находился в полузапрещенном состоянии. С одной стороны, выходили немногочисленные пластинки с его песнями на фирме «Мелодия», он выступал по всей стране с концертами, записи которых моментально расходились в магнитофонных записях — тогда это были магнитофонные ленты, которые рвались на каждом шагу и их заклеивали тоже импортным скотчем. А с другой стороны, при жизни не было издано ни одного сборника его стихов. Первый сборник «Нерв» был выпущен при содействии поэта Роберта Рождественского в 1981 году, уже после смерти поэта.
Фильмы с участием Владимира Высоцкого, спектакли в Театре на Таганке, в которых он играл ведущую роль (например, роль Гамлета), его песни и стихи были для миллионов русских людей отдушиной, а сам поэт стал символом освобождения человека. Для очень и очень многих, даже для тех, кто больше увлекался его такой полублатной песней и не понимал всей его глубины и богатства, его культурного вызова — даже они, увлекаясь этой песней («А ты по проволоке ходила» и так далее), даже эти люди невольно, неосознанно освобождались от советчины, слушая Высоцкого. Его смерть в дни Московской Олимпиады вызвала потрясение всей страны. 28 июня 1980 года Москва хоронила Высоцкого, а залы спортивных состязаний были пусты.
Серьезно изменился и кинематограф. Фильмы Эльдара Рязанова, Леонида Гайдая, Станислава Ростоцкого, Юрия Озерова, Сергея Герасимова, Сергея Бондарчука и многих других режиссеров вошли в сокровищницу мирового кино и ныне, спустя десятилетия, пусть и где-то устаревшие технически, смотрятся с не меньшим интересом.
Вместе с тем снималось много и проходных фильмов, политизированных, в угоду режиму. Особую тему составляла советско-нацистская война. Я вам, по-моему, уже объяснял, что этот термин мы выработали с Александром Исаевичем Солженицыным в свое время, в 2006 году, и я не хочу от него отказываться, потому что другой термин — Великая Отечественная война — во многом ложный и лживый.
Тема о войне была важной, но в фильмах о ней не могли сказать всей правды. И тем не менее режиссеры и сценаристы, фронтовики, максимально стремились приблизить фильмы к истине. В глобальных эпопеях, таких, как «Освобождение», это не очень получалось. А фильмы о «малой войне», об отдельных ее эпизодах, созданные, как правило, по литературным произведениям, удавались блестяще. Киноленты «А зори здесь тихие», «Долгие версты войны», «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Белорусский вокзал» и многие другие показывали ратный труд простого солдата, брали за душу и вызывали слезы на глазах. Сила создаваемых образов в том числе была обусловлена и тем, что многие из артистов, как, например, Георгий Жженов и Петр Вельяминов, прошли тюрьмы и лагеря при сталинском режиме, а иные, как, например, Анатолий Папанов и Юрий Никулин — огонь боев Второй мировой войны.
В конце 60-х — начале 70-х годов резко изменилась тенденция освещения событий гражданской войны. Это я очень хорошо помню. Фильмы «Тихий Дон» (это еще 1957-1959 годы), «Служили два товарища» (1968), «Адъютант его превосходительства» (1970), «Бег» (1972), конечно, подвергались жестокой цензуре и не могли сказать всей правды (кстати, «Бег» — это по Булгакову, о гражданской войне), но некоторую долю ее говорили. По крайней мере, образ поручика Брусенцова, которого играл Владимир Высоцкий, капитана Кольцова (Юрий Соломин), генералов Чарноты (Михаил Ульянов) и Хлудова (Владислав Дворжецкий) в «Беге», донского казака Григория Мелехова (играл Петр Глебов), созданные выдающимися артистами, заставляли многих задуматься над вопросом, кто же был прав в гражданской войне. Белые офицеры в этих фильмах показаны честными, храбрыми, хотя и потерявшимися, как говорили тогда, в гражданской смуте людьми. Это был колоссальный шаг вперед. На смену палачу и садисту сталинского кинематографа пришел совершенно другой тип белого офицера, вызывающий скорее симпатию и ностальгическую грусть.
Песни, романтизирующие белое движение — «Поручик Голицын», «Вальс юнкеров» и другие, — при всей их наивности знала и с чувством пела молодежь по всей России. Выжженное за полвека до того в застенках ЧК белое дело возвращалось теперь романтической сказкой, волновавшей молодые сердца.
Снятые в СССР киноленты о белой борьбе, о гражданской войне смотрели на Западе участники белой борьбы. Полковник Михаил Левитов и подполковник Эраст Гиацинтов в своих воспоминаниях, ныне изданных в России, высказывали критические замечания по поводу некоторых кинокартин. Так, в фильме «Служили два товарища» неверно показана была эвакуация из Крыма, которая прошла в образцовом порядке в ноябре 1920 года. Белые офицеры в 1918 году, кутящие в ресторанах в мундирах с иголочки и золотых погонах, как это было представлено в фильме «Адъютант его превосходительства» — это было что-то абсолютно нереальное, так как обмундирование реальных белых офицеров в 1918 году было латано-перелатано и полностью изношено в беспрерывных походах и боях. Но, тем не менее, даже жесткие критики и свидетели событий отмечали положительную динамику в освещении гражданской войны в России, так как они прекрасно понимали, что режиссеры, в отличие от Второй мировой войны, просто не знали всей правды о «гражданке», тем более о белой части гражданской войны, но, безусловно, тянулись к ней.
В 1960–1980-е годы стали появляться на массовом экране СССР фильмы западных кинорежиссеров. Жан Маре, Жан-Поль Бельмондо, Пьер Ришар, Ален Делон, Дастин Хоффман и многие другие артисты кино полюбили зрителю. Я уж не говорю про актрис, таких, как Джина Лоллобриджида или Брижит Бардо. Девочки делали прически «под Бригитту».
Западные фильмы свидетельствовали против официозной коммунистической пропаганды. С киноэкрана врывалась в советский зрительный зал совершенно другая жизнь. Например, Бельмондо, играющий полицейского, заходит во французское казино, преследует преступника на автомобиле по парижским улицам, а молодые русские парни и девушки, которым в вузах на лекциях по истории КПСС твердят о преимуществах социализма, по выходе из кинотеатра обсуждают увиденное: «Ну и машины! А какой бар! А квартира у полицейского-то из пяти комнат! А у нас?». Такие реплики были обычны, а не исключением из правил. С появлением в середине 1980-х годов видеомагнитофонов мировое кино хлынуло на видеорынок еще более мощным потоком, вынося смертельный приговор большевицкой тоталитарной системе.
Бурно развивалась эстрада. В конце 1960-х — начале 1980-х годов для того, чтобы отвлечь советскую молодежь от крамольных идей, насаждаемых диссидентами, ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ принимают решение о создании большого количества вокально-инструментальных ансамблей. Само по себе решение тоже замечательно, оно само по себе предполагает уже свободу. Всего по стране их было организовано более 10 тысяч. Если учесть, что в каждом из них было как минимум 4-5 солистов, к которым добавлялся обслуживающий персонал, то порядка 250 тысяч молодых людей, склонных к подвижному и независимому образу жизни, были отвлечены совершенно в другую область, не связанную с политикой и большевицкий идеологией. Образовались очень популярные и профессиональные группы, такие, как «Песняры», «Самоцветы», «Синяя птица», «Поющие гитары», «Цветы», «Машина времени» и ряд других, творчество которых и по сей день вызывает интерес у слушателей.
Однако коммунистическая идеология не раз добиралась и до эстрады. Так, например, певцу Валерию Ободзинскому было запрещено петь в Российской Федерации, и он был вынужден гастролировать по другим союзным республикам. Такая же судьба постигла и Юрия Антонова, внезапно исчезнувшего с эстрады в середине 80-х из-за конфликта на концерте с нагло ведущими себя партийными функционерами. Но, несмотря ни на что, именно в те годы были заложены основы современной эстрады в России.
Оживление происходит даже на том фронте, на котором, казалось бы, власть одерживает свою победу — на фронте философии. 5-й том философской энциклопедии, вышедший в 1970 году, невозможно было купить — настолько свежим, ярким и точным был он в своих формулировках, в которых описывалось философское наследие русских мыслителей, чьи фамилии пришлись на последние буквы русского алфавита: Владимир Соловьев, князья Сергей и Евгений Трубецкие, Семен Франк, Николай Федоров, священник Павел Флоренский. Его нельзя было купить даже в книжной экспедиции. Я умолял отца, тогда еще крупного номенклатурного чиновника, достать мне этот том. Я помню, какое было мое счастье, когда он достал этот бледно-голубой том, который до сих пор стоит в моей библиотеке как некий памятник вот этому меняющемуся времени. Мы читали эти статьи с восторгом. Это, опять же, был прорыв в иную реальность. Многие статьи в этом томе написал, кстати, Сергей Сергеевич Аверинцев.
Если в середине 1960-х годов том дореволюционного издания философа Владимира Соловьева стоил у букинистов копейки, то к середине 1970-х годов книгу Флоренского «Столп и утверждение истины» можно было купить с рук не дешевле чем за месячную зарплату инженера. Кстати, и книги Владимира Соловьева тоже. Он не издавался, продолжал не издаваться, только его стихи были изданы, но он переписывался, Владимир Соловьев, и покупались его дореволюционные издания.
Появился спрос, а значит, и предложение. Теперь уже не для единиц, как в начале 60-х, а для многих и многих самым ценным подарком, привезенным из-за рубежа, становятся не тряпки и не бутылки с алкоголем, а тайно доставленные издания Розанова, Николая Лосского, протоиерея Сергия Булгакова, Николая Бердяева, протоиерея Василия Зеньковского. Так мне первый раз подарили, привезли в общем-то из-под полы «Историю русской философии» Василия Зеньковского — бесценный двухтомник, изданный «ИМКА-Пресс».
Это движение коснулось даже наиболее подцензурной части литературы — изданий Московской Патриархии. В издававшихся мизерным тиражом и не поступавших в открытый библиотечный доступ «Богословских трудах» печатаются переводы с английского и французского современных богословов эмиграции: архиепископа Василия Кривошеина, архиепископа Брюссельского, Владимира Николаевича Лосского, парижского богослова, архиепископа, позднее митрополита Антония Блума (митрополит Лондонский, формально Сурожский), протоиерея Иоанна Мейендорфа, писавшего в Соединенных Штатах. В двух выпусках «Богословских трудов» в начале 70-х годов печатаются произведения отца Павла Флоренского, убитого в ленинградском НКВД в декабре 1937 года. Их произведения также копируются, переписываются и распространяются в сотнях экземпляров среди интеллигентной молодежи, начинающей интересоваться христианством.
Я помню, как я сам, можно сказать, пришел к вере благодаря случаю с «Богословскими трудами». Я писал кандидатскую диссертацию по Таиланду тогда и пользовался спецхраном, но какие-то вещи брал, естественно, и в открытом зале, в 3-м зале тогда Ленинской библиотеки. И вот я заказал что-то — уж я не помню, что, — в открытый зал, и…
А, я вспомнил даже. Для отдыха, для того, чтобы немножко передохнуть после тайского и английского языка, я заказывал в открытый зал «Известия Императорской археологической комиссии» предреволюционные, в которых печатались отчеты по исследованию памятников деревянного зодчества, ну и каменного зодчества Северной Руси. Это было очень интересно. Я тогда часто ездил на Север, но от того, что было в начале XX века, к концу XX века мало что осталось. Тем не менее вот я это изучал, выписывал, коллекционировал.
И вот как-то раз, придя к шкафу, чтобы получить — а их тоже выдавали под расписку, потому что там было много старинных фотографий, — очередной том этих «Известий Императорской археологической комиссии», я вдруг увидел, что там стоят совершенно другие книжки, там стоят книжки «Богословских трудов». Ну, коль стоят, я их взял. Открыл, начал читать. Это было как раз произведение Владимира Николаевича Лосского, богослова — сына, естественно, философа Николая Онуфриевича, — по-моему, «Мистическое богословие». Я начал читать — и я ничего не понимаю. То есть я читаю русский текст и ничего не понимаю. Но я понимаю, что это именно то, что мне интересно и нужно. Я это не понимаю в силу своего невежества, и надо это понять.
Ну, вы знаете, что после этого это стала одна из любимых моих книг, и вообще православное богословие стало любимой темой моих исследований через много-много лет. Но вот так же я, видите, как один из многих мальчиков и девочек того времени, пришел и к вере, и к глубокому мировидению — в общем, сын чиновника советского, — благодаря вот этим богословским трудам.
Во многих частных библиотеках появляются привезенные из-за рубежа книги запрещенных писателей и мыслителей и изящно переплетенные ксерокопии их трудов. Понемногу начинала возрождаться и церковь. Разумеется, не административная ее структура, по рукам и ногам скованная советской властью и отравленная впрыснутым в нее ядом чекизма, а жизнь прихода. В 1950-е и даже в начале 1960-х годов столичные храмы заполнялись стариками и немногочисленными детьми, а молодежь и среднее поколение отсутствовали практически полностью. Ситуация начала меняться примерно как раз с 1967-1968 годов после публикации «Мастера и Маргариты» Булгакова, стихов из романа Пастернака и после неопубликованного в печати, но получившего широкую известность рассказа Солженицына «Пасхальный крестный ход». Я сам помню, как я, прильнув к радиоприемнику, слушал чтение то ли по «Би-би-си», то ли по «Голосу Америки» через все глушения этого замечательного рассказа Солженицына.
Человека тянуло в храм. Сначала от противного: от городской суеты, от разгульной жизни, от циничной лжи на собраниях и на работе, от одиночества. Его могла захватить красота церковной живописи или музыки, этическое начало веры. Но раз попав в храм, он уже, как правило, оставался в нем — иногда как прихожанин, а порой, пройдя сквозь ряд мытарств и унижений, и как священнослужитель. В стенах храма, в строе древнего богослужения многие русские интеллигенты нашли тогда, казалось бы, потерянную навсегда настоящую Россию. Вне стен шла убогая советская жизнь. Внутри храма, как им казалось, продолжалась та Россия, в которой жили Пушкин и Толстой, Хомяков и Владимир Соловьев, Нестеров и Васнецов.
Конечно, отчасти это была иллюзия, но я сам тогда этой иллюзией был пленен. Я очень хорошо помню, что каждый раз после богослужения, тем более праздничного, тем более епископского, выходя из храма Рождества Иоанна Предтечи на Пресне, переступая порог, спускаясь по ступенькам и выходя на улицу, где напротив храма был Музей восстания на Пресне 1905 года, я оказывался в другом мире. Я прямо физически чувствовал, что вот машина времени меня переносит снова в советское сегодня из того вечного ныне византийского, русского, в котором я только что был в храме.
И это, разумеется, привязывало очень плотно, очень такими неразрывными узами к храму. Уже в изгнании, мечтая о возвращении на родину, Александр Галич писал:
Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом,
Где с куполом синим не властно соперничать небо,
И ладана запах, как запах приютского хлеба,
Ударит в меня и заплещется в сердце моем.
Он был крещен незадолго до изгнания знаменитым среди интеллигенции священником отцом Александром Менем в 1973 году.
В 1970-е годы церковь помимо воли руководства Московской Патриархии превращалась в один из центров противостояния коммунистическому тоталитаризму. В этом процессе видную роль играли православные миряне и священники, но среди архиереев им были увлечены всего несколько человек — остальные были всецело под колпаком КГБ, ну и частью КГБ. Вокруг таких священников, которые, уж я не знаю, связаны с КГБ или не связаны, или формально связаны, а по духу ему противоположны — но, тем не менее, вокруг таких священников, как Николай Голубцов, Дмитрий Дудко, Александр Мень, Всеволод Шпиллер, Василий Ермаков, мой духовник отец Георгий Бреев, собирались кружки интеллигентно ищущей молодежи, передавались и обсуждались книги, велись богословские и историософские споры. Я сам жил этим, сам участвовал вполне.
Огромное значение в интеллектуальной жизни христиан России имел выход книги филолога-античника Сергея Сергеевича Аверинцева «Поэтика ранневизантийской литературы». Она вышла в первом издании такой голубой, в мягком переплете, книжечкой в 1978 году. Эта книга впервые познакомила очень многих с современным осмыслением православного святоотеческой богословия.
Язык Аверинцева — непростой язык, это сложный язык. Я вот сейчас недавно взялся опять перечитывать его произведения, и я вижу, как нелегко он пишет. Но эта сама сложность культурного языка, с массой метафор, намеков, аллюзий, игры слов — она тоже невероятно привлекала. Этого же ничего не было в кондовом шершавом языке плаката. Это был именно интеллектуальный язык, русский язык, который сохранился в русской эмиграции, который был в предреволюционной России. И вот его возрождает такой античник, свободно владеющий и греческим, и латынью, Сергей Сергеевич Аверинцев. Многие пришли от неопределенной веры в Бога к умному и деятельному христианству церковному благодаря этой книге.
Кого-то за активную религиозную жизнь выгоняли из комсомола, кого-то из института или с работы. Но эти неприятности уже не останавливали молодых христиан. За более глубоким духовным окормлением верующие отправлялись к архимандриту Серафиму (Тяпочкину) в Ракитное под Белгород, к схиигумену Савве (Остапенко) и к архимандриту Иоанну (Крестьянкину) в Псково-Печерский монастырь, к архимандриту Тавриону в Елгавскую пустынь под Ригой, к схиигумену Кукше в Почаев, к архимандритам Севастиану в Караганду, Кириллу (Павлову) и Тихону (Агрикову) в Троице-Сергиеву Лавру и к другим прославленным старцам.
Я-то сам к старцам не очень любил ездить, скажу откровенно, но многие ездили. И один из моих близких друзей по институту, Валера Васильев, тоже из простой рабочей семьи, пришедший к вере — вот он стал ездить к отцу Серафиму (Тяпочкину) под Белгород в Ракитное, и вот сейчас он митрополит Виленский и Литовский и один из тех людей, кто твердо и решительно сказал «нет» войне в Украине, опубликовав соответствующее заявление 17 марта 2022 года. Мой единомышленник и друг на протяжении всех этих лет, и на его примере я как раз видел, как люди приходили не просто к вере, а приходили и к монашеству, и даже к епископству.
Его, кстати говоря, рукоположил в священники (целибатные, естественно, священники, поскольку он решил не жениться) архиепископ Хризостом (Мартишкин). И вот к таким людям, как владыка Хризостом, устремлялись многие интеллигентные люди, искавшие священнического сана. Потому что большинство таких людей не рукополагалось, с высшим образованием, а Совет по делам религии запрещал это делать. Так в России 70-х годов, независимо от Патриархии, и уж, конечно, от коммунистической власти, вновь создавалась православная культурная среда. Страх уходил, а вера распространялась.
В прогремевшем на всю страну письме 4-му Всесоюзному съезду Союза писателей 6 мая 1967 года Солженицын отстаивал право писателя высказывать опережающие суждения о нравственной жизни человека и общества. Год спустя, в 1968-м, вся думающая Россия читала в самиздате трактат академика Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном существовании и интеллектуальной свободе». И я помню, как я его получил на одну ночь напечатанным на папиросной бумаге. Это был довольно сложный текст. В начале 70-х годов стала известна вызванная этим трактатом статья Солженицына «На возврате дыхания и сознания». И точно, русское общество на Родине впервые с 20-х годов начинало свободно дышать и сознавать себя. Это было очень точно выбранное название Александром Исаевичем. Статья Сахарова, названная Солженицыным бесстрашным выступлением и крупным событием новейшей русской истории, вызвала огромный резонанс благодаря авторитету создателя водородной бомбы, трижды Героя социалистического труда, впервые за десятилетия подвергшего критике многие устои советской жизни, казавшиеся незыблемым.
Но не меньшее значение для формирования национального самосознания русского человека 70-х годов имела и работа самого Солженицына. Вдохновляющим и одновременно взывающим к трезвости и ответственности было его опережающее суждение. «Обратный переход, ожидающий скоро нашу страну, — писал Солженицын, — возврат сознания и дыхания, переход от молчания к свободной речи».
Едва ли не самым опережающим суждением Солженицына оказалось то, где он спорил с идеей Сахарова относительно конвергенции, то есть слияния, двух противостоящих друг другу систем — капитализма и социализма. Сахаров оставался человеком социалистического или леволиберального, почти ленинского сознания. Солженицын таковым не был, Ленин для него был врагом № 1. Солженицын писал: «В решении нравственных задач человечества перспектива конвергенции довольно безотрадна. Два страдающих пороками общества, постепенно приближаясь и превращаясь из одного в другое — что это может дать? Общество безнравственное вперекрест».
Разошлись Солженицын и Сахаров и в вопросе о значении тех движущих сил, на которые надеялись. Сахаров говорил о том, что левые коммунисты-ленинцы и левые западники сумеют договориться и создать новое общество, либерально-социалистическое. Солженицын отвечает ему: «Были бы мы действительно духовно нищи и обречены, если бы лишь этими силами (то есть левых коммунистов-ленинцев и левых западников) исчерпывалась сегодняшняя Россия».
Сахаров, по мнению Солженицына, явно недооценивал национальное движение в мире, а сам Солженицын считал, что человечество (дальше его цитата) «квантуется нациями не в меньшей степени, чем личностями», и в этом видел одно из лучших богатств человечества. Поддерживая призыв к интеллектуальной свободе, в которой Сахаров видел ключ к прогрессивной перестройке государственной системы в интересах человечества, в качестве некоторого идеала провозглашавшей очень интеллигентное общемировое руководство, Солженицын указывал на недостатки западной демократии и задавал вопрос — вопрос, который, конечно, сейчас звучит крайне провокативно, но, тем не менее, нельзя о нем не сказать. Дальше цитата: «И если Россия веками привычно жила в авторитарных системах, а в демократической за 8 месяцев 1917 года потерпела такое крушение, то, может быть — я не утверждаю это, лишь спрашиваю, — может быть, следует признать, что эволюционное развитие нашей страны от одной авторитарной формы к другой будет для нее естественнее, плавней, безболезненней».
Мы еще потом вернемся к разговорам об эволюции философии, политической философии Солженицына. Но, быть может, его признание Путина в последний период его жизни, печальный для меня, возможно, объясняется вот этой установкой сознания.
В 1972-73 году Солженицын пишет свое знаменитое воззвание «Жить не по лжи». Текст его был окончательно готов к сентябрю 1973 года. После публикации «Архипелага ГУЛАГ» в январе 1974 года — естественно, публикации за границей, — этот текст был заложен в несколько тайных мест с уговором: в случае ареста автора через сутки пускать в печать. Так и сделали. 13 февраля 1974 года текст был передан в самиздат и на Запад. Впервые воззвание «Жить не по лжи» было опубликовано в Лондоне в газете «Дейли Экспресс» 18 февраля 1974 года и вслед за тем многократно перепечатывалось в разных изданиях на разных европейских языках. Оно было включено в самиздатовский сборник, так и названый «Жить не по лжи», который в 1975 году вышел в Париже в «ИМКА-Пресс».