«Как поступать»: Есть ли пропаганда в университетах США?
Если типичный средний российский преподаватель послушает, как преподается история Второй мировой войны в американском университете, я думаю, будет много несогласия по некоторым принципиальным моментам. Естественно, в России преподают историю с той точки зрения, что Советский Союз победил всех, Германию, сам, единолично, Америка там еле-еле в последний момент приползла с какими-то просьбами помочь, и спасли Англию, Францию и Польшу…
Поддержите «Эхо» и своих любимых ведущих
Подписаться на YouTube-канал «Эхо»
К. ТУРКОВА: Привет! Меня зовут Ксения Туркова. Вы слушаете и смотрите «Эхо». Это программа «Как поступать», в которой я и Ксения Лученко, а также наши гости, эксперты в области американского и европейского образования, рассказываем вам о том, что мир несмотря ни на что по-прежнему открыт и у детей, в том числе из России, есть возможность учиться там, где они хотят, есть шанс учиться там, где они хотят, чему они хотят и в странах, ценности которых они разделяют.
Сегодня у нас тема, я бы сказала, менее практическая и более философская. Хотя как посмотреть. Наверное, это тоже можно считать такой практической информацией, потому что люди делают выводы на основе этих критериев. Мы попробуем разобраться в том, как все устроено в американских университетах с точки зрения свободы слова, есть ли она там вообще. Гостья программы «Как поступать» – координатор русской и украинской программы в университете Стоуни Брук в Нью-Йорке доктор Анна Гейшерик.
Анна Гейшерик – преподаватель и координатор русской и украинской программ в университете Стоуни Брук в Нью-Йорке. Работает там уже более 20 лет. Анна родом из Украины, свободно говорит на русском, украинском, английском, испанском и французском языках. В университете преподает русский язык, а также развивает программы и ведет курсы, связанные с Россией, Украиной и странами бывшего Советского Союза.
Ты знаешь, одна из центральных тем последних нескольких лет, связанных с университетами, это разговоры о том, что в американских университетах студентам якобы промывают мозги левой пропагандой. Такую формулировку я специально использую, которую можно услышать.
И когда говорят, мол, как можно учиться в России, там все высшее образование пропитано, пронизано пропагандой, здесь некоторые возражают, мол, у нас тоже есть пропаганда. Действительно ли есть в американских университетах крен в сторону какой-то одной идеологии? И возможно ли в принципе промыть мозги американскому студенту?
А. ГЕЙШЕРИК: Это очень интересный вопрос. И можно на эту тему очень долго разговаривать. Я хотела бы начать с того, что, я надеюсь, наша передача будет интересна и полезна ребятам из стран всего бывшего советского пространства, особенно поскольку в моем университете, это очень большой государственный университет в штате Нью-Йорк, в котором учится очень много иностранных студентов, очень много студентов действительно с территории бывшего Советского Союза от Украины и Литвы и Латвии и до стран Центральной Азии появилось, особенно в последние годы, очень много из Казахстана, Кыргызстана и так далее. Поэтому я как раз имею дело с такими ребятами на регулярной основе.
К. ТУРКОВА: Я обязательно о них потом подробнее спрошу.
А. ГЕЙШЕРИК: Обязательно. Да, это действительно интересная тема, тем более как меняется демография таких студентов, поскольку я преподаю в университете с 90-х годов, очень долго. Я 30 лет, в общем-то, в американской академии нахожусь. Я знаю, что по-русски «академия» не употребляется в этом смысле, но удобное слово.
На тему промывки мозгов. Тут, во-первых, каждый понимает под пропагандой и под промывкой мозгов что-то свое. Понятно, что всегда есть официальная какая-то или объективная какая-то информация и всегда есть, в общем-то, интерпретации, которые являются более мейнстримными в той или иной стране, допустим. Я могу сразу зайти с козырей и сказать, что, например, так как у нас преподается история, история Советского Союза, история России, Российской империи, а у нас вот прямо сейчас, кстати, на тему того, что якобы все русское там уничтожают и исчезает и так далее…
К. ТУРКОВА: Русофобия.
А. ГЕЙШЕРИК: Русофобия и всегда ничего русского. Вот конкретно в моем огромном университете, в котором большой факультет истории, например, – я на факультете иностранных языков, а параллельно есть факультет истории, – был когда-то еще, с советских времен, преподаватель пожилой, который преподавал там все советское и российское. Он ушел на пенсию давно, никого не было. Наверное, лет шесть или семь они никого не брали. И мы уже думали, на самом деле, что и не возьмут, хотя для нас это неудобно, потому что для русской программы, которой я руковожу, нужно что-то такое, дополнительная история, не только литература.
Так вот, что бы вы думали, в прошлом году объявили большой конкурс, были интервью, интервьюировали преподавателей истории и набрали россиянина. То есть он не из России. У всех практически, кто преподает в высшем образовании, должны быть все-таки местные степени американские. Аспирантура должна быть закончена американская. Не обязательно. Это не закон. То есть можно. Я думаю, что сейчас тоже полезная информация для тех, кто думает не только учиться, но и преподавать в Америке.
Потому что мне регулярно такие вопросы задают: «Вот я приехал в Америку. Там у меня была кандидатская, допустим, степень. Могу ли я здесь сразу идти преподавать?» Это тоже такой отдельный сложный вопрос. Но, конечно, предпочтение отдается тем, у кого есть местные степени, за исключением, может быть, математики и каких-то таких точных сложных наук, физики, где известные ученые в разных странах. Не обязательно иметь местную степень. Окей.
Так вот, интервьюировали россиянина, который аспирантуру заканчивал в Канаде где-то. Интервьюировали профессора-женщину из Кыргызстана и профессора из Казахстана тоже с какой-то там местной степенью. И взяли профессора, который преподает теперь у нас русское и советское.
Так вот, возвращаясь с козырей. Если типичный средний российский учитель, преподаватель послушает, как преподается история, допустим, Второй мировой войны в американском университете на историческом факультете, я думаю, что у них будет много несогласия по некоторым принципиальным моментам. Потому что, насколько я понимаю, в России, я не знаю про остальные страны бывшего Советского Союза… С Украиной понятно все, сейчас уже совершенно все по-другому преподается. В остальных странах я не знаю.
Но, естественно, в России преподают историю с той точки зрения, что Советский Союз победил всех, Германию, сам, единолично, Америка там еле-еле в последний момент приползла с какими-то просьбами помочь, и спасли Англию, Францию и Польшу.
К. ТУРКОВА: А тем более сейчас мы знаем, что в последние годы это все приобрело масштабы победобесия.
А. ГЕЙШЕРИК: Сейчас это карикатурные масштабы приобрело. Но даже раньше и весь Советский Союз. То есть, по сути дела, я не знаю, сколько было лет, где-то, может быть, в 90-е, когда хоть как-то преподавали историю более-менее объективно, и я не уверена, что такие годы были в России, но всегда это было, естественно, с этой точки зрения.
Понятно, что на Западе и в Америке преподают историю Второй мировой войны с другими акцентами. При этом все это основано на монографиях, на источниках, на исследованиях и диссертациях, и документах. Поскольку здесь не нужно было рассекречивать какие-то кагэбэшные архивы, для того чтобы получить какую-то информацию в конце 80-х и в начале 90-х, здесь информация была всегда доступна такого плана, поэтому здесь преподают более взвешенный подход, все по фактам.
К. ТУРКОВА: Но ты имеешь в виду, что именно это может быть кем-то расценено как пропаганда.
А. ГЕЙШЕРИК: Конечно, в том-то и дело, что если мы сейчас скажем – такой для меня, с моей точки зрения взвешенный подход – о том, что Советский Союз, безусловно, воевал и, безусловно, положил своих 20 миллионов жителей на этой войне, и вложил все, что у них было, и даже больше, но без помощи, без ленд-лиза того самого, про который вдруг все узнали в связи с войной в Украине… Все узнали слово «ленд-лиз».
Так ленд-лиз – это как раз и была помощь Соединенных Штатов Советскому Союзу. Они все свои мощности в Америке поставили на 24 часа в сутки работы, чтобы произвести достаточно оружия, которого у Советского Союза, конечно, не было, и поставить танки, и поставить все остальное. И без этой помощи победы бы, по сути, скорее всего, не было. Потому что когда Америка вмешалась в войну, и Англия, и Франция… То есть в американском сознании победили союзники. Никто не говорит, что Америка победила во Второй мировой войне единолично и больше никого там не было, пришла и всех спасла. Нет.
К. ТУРКОВА: Немножко нынешний президент так смещает этот нарратив.
А. ГЕЙШЕРИК: Но то, что мы говорим в университетах и преподаем в университетах, не имеет никакого отношения к тому, что говорит президент – ни этот, ни предыдущий, ни, будем надеяться, будущий. Потому что вот это первое и главное принципиальное отличие. И что такое свобода слова? Свобода слова – это когда… Тут даже дело не в свободе слова, дело в академической свободе. Академическая свобода – это свобода говорить и преподавать то, что считается в науке точкой зрения, независимо от того, что в данный момент политическое руководство считает.
К. ТУРКОВА: Но все-таки мы ушли немножко сейчас в такой больше…
А. ГЕЙШЕРИК: От промывки мозгов, да.
К. ТУРКОВА: Да, от промывки мозгов. Я хотела бы узнать, что подразумевается под этой левой пропагандой, о которой многие говорят. И говорят, что вот университеты – рассадник либеральных идей. Естественно, про левую пропаганду говорят, соответственно, правые и консерваторы. И есть такой нарратив в обществе, что университет… «А я вот даже не знаю, вот хочу ли я отдавать своего ребенка в университет, – говорят мне некоторые мои знакомые, – потому что им там промывают мозги вот этой либеральной повесточкой». Вот что подразумевается под этим? И вообще, действительно ли есть там такое?
А. ГЕЙШЕРИК: Одна из моих любимых тем, естественно, поскольку, опять же, меня тоже в этом регулярно обвиняли. Ответ на этот вопрос сложный. Я могу просто сказать «нет». Нет, никому специально мозги не промывают. И это правда. Никому специально мозги не промывают. Нет какой-то повестки, которую мне кладут на стол, и говорят: «Студентам промыть мозги нужно вот этим». Это совершенно невозможная ситуация.
Вообще, академическая свобода, которую я так обожаю и которую я все время защищаю, заключается, в частности, в том, что никто не стоит у меня за спиной и не говорит мне, что делать. То есть меня наняли как преподавателя. Это значит, что мне как преподавателю доверяют. Они знают мои квалификации. Они знают мой опыт. И наше видение того, как на данном факультете нужно что делать, совпадает. Поэтому я на этой работе нахожусь. Дальше никто за моей спиной не стоит. Я сама выбираю источники и учебники, и темы и так далее. И даже выбираю курсы, которые я в принципе хочу преподавать, лишь бы на них давали финансирование просто на факультете и набиралось достаточное количество студентов.
Таким образом я, просто приведу пример, решила преподавать курс по кино. И сначала это был курс по советскому, российскому кино. Потом я решила, что я не хочу больше советское, мне скучно, я хочу российское современное кино. Я преподавала российское современное кино несколько лет, включая все эти годы с русофобией и так далее, кенселлингом якобы русского. Прекрасно преподавала. А потом я решила, что я не хочу преподавать только русское кино, я хочу преподавать кино из стран бывшего Советского Союза современное. И я сама этот курс поменяла на то, что теперь у меня там фильмы из Украины, Кыргызстана, Латвии, Грузии и так далее. То есть это просто как пример того, что у меня есть свобода.
И уж тем более никто не проверяет, что я говорю внутри этого курса, я ругаю Путина или я не ругаю Путина, или что я там делаю, поскольку мне как профессионалу доверяют. Я нахожусь на этой работе не просто так.
Я всегда предупреждаю своих студентов, что у меня есть свои точки зрения. Они знают, что я родом из Украины. Они знают, что у меня есть позиция по войне. Почему у меня не должно быть позиции по войне? Ведь я даже не журналист. Даже у журналистов есть позиции, которые они просто не должны особо вмешивать в свои репортажи. Но я преподаватель. Я не должна быть человеком нейтральным полностью. У меня есть позиции, я их высказываю.
Но я всегда предупреждаю студентов: «Вы не должны со мной соглашаться. Моя оценка, которую я вам поставлю, будет зависеть от того, посмотрели ли вы фильмы, прочитали ли вы литературу, которую я вам даю, учебники, изданные в Америке и так далее, и сможете ли вы выразить свою мысль на уровне, достаточном для вашего курса. Если это второй курс университета – это один уровень. Если это четвертый курс университета – это другой уровень. Защитить свою точку зрения, понравился вам фильм или не понравился, согласны вы со мной в позиции в этой или не согласны. Это не влияет на вашу оценку. Вы не должны со мной соглашаться.
И это очень важно, чтобы преподаватель говорил это в начале каждого курса и повторял это много раз, поскольку, естественно, у преподавателя есть власть и сила, и оценки. То есть это одна из таких вещей, почему я горжусь американской академией в широком смысле, американскими университетами. У студентов есть субъектность и у студентов есть право на свои мысли и право не соглашаться с преподавателем. Они должны это делать на достаточно качественном уровне: уметь защищать свои позиции и показать, что они прочитали ту книгу, с которой они не согласны, или посмотрели тот фильм, который им не понравился, или еще что-то. Но они не должны говорить то, что мне нравится.
И у меня бывали российские студенты. Тут совсем такая уже история интересная.
К. ТУРКОВА: Я как раз хотела спросить, было ли такое, что студент высказывал какую-то точку зрения, которая была крайне неприятна, но надо было как-то держаться?
А. ГЕЙШЕРИК: Да, конечно, бывают очень разные ситуации. У меня много русскоязычных студентов всегда было и есть. Но не все эти русскоязычные студенты – российские студенты. У меня много студентов русскоязычных, которые выросли в Нью-Йорке, в русскоязычных семьях из разных, опять же, стран бывшего Советского Союза.
И это другая немножко аудитория. У них своих знаний на самом деле не так много. То есть их знания о нашей общей культуре сводятся к тому, что им родители в детстве показывали какие-то советские фильмы или «Чебурашку», или «Иронию судьбы», или что их родители любят. То есть у них, в общем-то, знаний нет, поэтому им очень интересен мой курс – узнать что-то современное, что-то релевантное к нашей ситуации, поговорить про историю, поговорить про политику. Я говорю и про историю, и про политику, и про весь социокультурный контекст на моем курсе.
Но, конечно, много довольно студентов появилось, особенно в последние годы, во-первых, прямиком из других стран: очень много из Казахстана приезжает студентов и из Узбекистана, из Грузии есть студенты и так далее. И есть несколько студентов из России. Из России стало студентов поменьше, просто, я так понимаю, из-за сложностей с визами каких-то или с деньгами. Я не знаю, с чем связано. Но их всегда было какое-то количество, и осталось некоторое количество.
Я, например, могу рассказать историю, что пришел студент, который на самом деле не из России, но его родители, видимо, из России, он вырос в Нью-Йорке. Он побывал у меня на курсе по кино пару первых занятий, потом пришел ко мне и говорит: «Вы знаете, я не знаю, смогу ли я остаться на этом курсе». Я говорю: «А в чем дело?» – «Ну вот я иногда езжу в Россию». Я говорю: «Ну, хорошо. Опять же, я повторила очередной раз, что ты не должен со мной соглашаться и так далее». Он говорит: «Нет, но я боюсь, что из-за тех вещей, которые мы обсуждаем в классе, у меня будут неприятности с властями, когда я поеду в Россию».
Я опешила немного. Я говорю: «Во-первых, подожди, откуда они узнают, о чем мы говорим на этом курсе? Я свои конспекты в российское консульство на проверку не отправляю. Подумай, стоит ли ездить в страну, в которую ты боишься поехать, ты боишься проблем с властями из-за того, что преподаватель говорил в университете на каком-то курсе. Это, наверное, все-таки не совсем здоровая ситуация». В общем, он подумал-подумал и отписался от курса. То есть вот такая у меня, например, была история.
Были какие-то студенты, которые говорили, что они там вне политики. Особенно до начала полномасштабной войны, когда еще вот было только все это с Крымом и все прочее, там Донбасс был оккупирован уже, приезжали студенты из России, они узнавали, что я из Украины, и они там говорили: «Мы вне политики. Нас это все не касается. Мы вообще не знаем, кто там прав, кто виноват». Я спокойно абсолютно на такое реагирую, потому что, во-первых, они действительно не знают, они не обязаны знать.
Опять же, родители, которые могут послать своих детей учиться в Америку, особенно в те годы, обычно это какие-то богатые достаточно родители. Богатые они, наверное, не просто так, я так думаю. У них взгляды, скорее всего, соответственно, конформистские достаточно. И они своих детей, наверное, от всего этого оберегали или в семье была какая-то такая…
Я говорила: «Хорошо, почитай, если тебе интересно. Вот у тебя есть возможность узнать другую точку зрения. У тебя есть возможность почитать другие источники информации, сделать вывод». И так далее. То есть я абсолютно никогда не ругаю своих студентов за их взгляды.
К. ТУРКОВА: Ну вот насчет того студента, который испугался ходить на лекции. Я помню, мы записывали одну из наших первых программ, вот этих выпусков «Как поступать», и мы как раз с экспертом по образованию говорили о том, что очень многие университеты сейчас признаются нежелательными один за другим. И поэтому, к сожалению, если человек выбирает учиться в одном из этих университетов, хочет попробовать поступить, а потом, если ему удается, и он поступает из России, например, то, как правило, консультанты его предупреждают, что это, скорее всего, будет билет в один конец.
А. ГЕЙШЕРИК: Поразительно. Но этот студент не из России, он здесь живет. И у него, видимо, может, бабушки, дедушки в России остались или что-то в этом духе. Он же не из университета ушел, он только с моего курса на всякий случай ушел, потому что он понял, что мы там будем говорить про Путина и некомплиментарные вещи. Я показываю фильм документальный «Навальный», например, на этом курсе. Уже один этот фильм, я думаю, вполне может создать неприятности кому-то при поездках в Россию. Ну, что поделать… Вернемся к либеральному.
К. ТУРКОВА: К повесточке.
А. ГЕЙШЕРИК: К повесточке. Конечно же, это правда, что в среднем университеты, скажем так, ориентированы либерально. И большинство преподавателей университетов, безусловно, голосуют за демократов. Это подтверждено многочисленными исследованиями. И это видно невооруженным глазом.
К. ТУРКОВА: Это сложилось исторически.
А. ГЕЙШЕРИК: Вот. Другой вопрос – причины этого. Это сложилось, конечно, исторически, но это не сложилось само по себе. Объяснение этому, к сожалению, некомплиментарное республиканской стороне. Если вы посмотрите на общую статистику населения, кто за кого голосует? За демократов голосуют стабильно люди с более высоким уровнем образования. Если вы просто отсеете по уровню образования всех, кто голосует, то понятно, что с высшим образованием люди в основном голосуют гораздо больше за демократов. Это уже сразу. А тут еще и заведение высшего образования.
Это самовыборка просто. Это просто самоотсев такой. Потому что преподавание в университете – это очень специфичная сфера. Кто идет преподавать в университете? Мы сейчас отставим в сторону немножечко инженерные всякие специальности и, может быть, какие-то такие точно прикладные специальности. Там, во-первых, и больше республиканцев, хотя в среднем по палате все равно там будет достаточное количество демократов. Но это более такие прагматичные специальности.
Но если мы возьмем все остальное, не только гуманитарные, но и науки, даже математику, экономику, по-моему… Business school и, может быть, Law school, то есть юридический и бизнес факультет, по-моему, у них больше правого уклона, если брать преподавателей по опросам.
К. ТУРКОВА: Я думаю, что еще от штата зависит.
А. ГЕЙШЕРИК: От штата зависит, но не так сильно, как можно было бы подумать. Почему? Потому что если вы в Нью-Йорке, в либеральном штате, то тут есть варианты. А если вы в Миссисипи или даже в Техасе и вы демократ и либерал – вот в чем дело, я же говорю, это самовыбор, – то куда вам идти работать, если вы хотите работать с людьми такими же, как вы? Только университет. Это в Нью-Йорке можно работать практически где угодно и иметь вокруг себя предсказуемо достаточное количество единомышленников. Если вы живете в республиканском месте, то единомышленники ваши будут работать, скорее всего, в университете, где-то в какой-то артистичной среде и так далее. То есть это такой замкнутый круг получается.
Идут люди в университет не для того, чтобы промывать кому-то мозги, а потому что они хотят быть среди единомышленников, потому что они любят свое дело. Я не говорю, что республиканцы не любят свое дело. Но любить свое дело, когда это гуманитарная, допустим, специальность, то есть психология, лингвистика и так далее, для которых в принципе работ мало, кроме академии… То есть можно там иметь свой какой-то кабинет, естественно, но остальное – это все преподавание.
И готовы это делать за небольшие относительно деньги. И тут уже, например, особенно если взять Нью-Йорк и дорогие города, потому что зарплаты в университетах в среднем разные, но не такие уж разные, как разница в уровне жизни этих городов… Поэтому для Нью-Йорка, например, зарплата преподавателя достаточно такая скромная. Люди, которые за скромные достаточно деньги хотят быть, хотят иметь…
Эта работа достаточно энергозатратная. Преподавание вообще энергозатратная очень работая. Я понимаю, что многим кажется, что ой, там 20 часов. Недаром полная ставка преподавателей считается 20 часов в неделю, а не 40, как у всех остальных. Не потому, что преподаватели ленивые. Это потому, что эти 20 часов ты находишься в постоянном контакте с 50-100 студентами. Тебе нужно постоянно не только с ними иметь общение, но и проверять бесконечное количество заданий, держать все это в голове. Это большая менеджерская работа, на самом деле.
И ты очень ответственный перед ними. Потому что если ты ошибся и у них что-то не то, ты не можешь завтра пойти исправить. То есть ты можешь, конечно, но это очень много нервов. Для студентов это отметки, это их будущее. То есть ты ответственный, в общем-то, за будущее людей. Поэтому большая достаточно ответственность.
К. ТУРКОВА: Так что, получается, что какой-то целенаправленной промывки мозгов нет, как ты говоришь, но естественным путем получается перекос.
А. ГЕЙШЕРИК: Перекос получается, да. Опять же, никто специально никому мозги не промывает. Просто получается так, что академия – это одна из сфер профессиональных, куда естественным образом притягивается больше людей более либеральных взглядов.
Причем это не уникально для академии. Есть другие сферы профессиональные, куда натуральным образом притягиваются люди с более правыми взглядами. Возьмем полицию. Давайте подумаем, кто больше влияет на нашу жизнь – повседневные университеты или полицейские. Ну, можно сказать, что, может быть, даже и полицейские. Очевидно, в армию, в полицию идут люди с более правыми взглядами. И это можно легко понять даже по карте Нью-Йорка, в котором известно, где живут полицейские, в каких районах. Они обычно кучкуются в плане мест проживания. Все эти районы голосуют за республиканцев. Это простая статистика, ее можно легко проверить.
Эти люди носят оружие. У них есть почти безграничная власть над простым населением. Они могут убить человека, если им что-то покажется и так далее. Мы не требуем проверять их на политические взгляды. А может быть, и неплохо было бы как-то уравновесить это все.
К. ТУРКОВА: А в университетах надо уравновесить? Вот возникает тогда следующий вопрос.
А. ГЕЙШЕРИК: Я эту мысль сейчас закончу. И вот этот вопрос возник сам собой. Надо ли уравновешивать, когда мы берем людей в армию? Опять же, люди имеют оружие на руках. Это важнее, по-моему, чем университетские преподаватели несчастные. Потом Уолл-стрит. Это люди, которые заведуют нашими финансами. Как вы думаете, кого там больше?
И церкви. Это такой у меня аргумент, поскольку это, конечно, не первый мой разговор на эту тему. Ну вот смотрите, понятно, в церкви кто работает. Естественно, работники церкви в основном, конечно же, правых взглядов, консервативных, против абортов, против гей-браков и против всего остального. Они влияют. Есть регионы в стране, в которых церковные работники влияют на умы населения больше, чем любой университет. Потому что в южных штатах, в штатах Среднего Запада, да и в любых, в принципе, местах негородских, наверное, народ ходит в церкви каждое воскресенье всю свою жизнь и слушает своих пасторов.
Точно так же, как в еврейских общинах люди часто слушают своих раввинов, за кого им голосовать. Поэтому эти люди напрямую влияют на нашу политику.
Кроме того, у церквей вненалоговый статус. То есть мы позволяем им очень сильно склоняться в какую-то политическую сторону и влиять на умы человеческие. При этом еще мы им даем возможность это делать безналогово.
Считаю ли я, что нужно ходить по церквям и заставлять их быть политически как-то взвешенными? Конечно, я не считаю. То есть лишить их безналогового статуса – это другой вопрос. Тут было бы, может быть, и неплохо. Почему, собственно, мы в стране, в которой религия по конституции отделена от государства, оплачиваем своими налогами или позволяем не платить налоги церквям? Это другой вопрос. Я считаю, что не надо этого делать. Но свобода слова есть свобода слова. Пожалуйста, пускай.
В университетах как мы себе можем представить уравниловку, даже если бы мы ее захотели? Никто на собеседовании на работу не задает вопросы про политику никогда. Просто поверьте мне, что когда вы идете устраиваться на работу преподавателем… Я не знаю, как там устроено на Уолл-стрите или в полиции, кстати. Этого я не знаю. Но преподавателям никто и никогда не задает никаких вопросов, связанных с политикой. То есть отсеивать на этом этапе невозможно. Можно только по каким-то, наверное, признакам. Каким? Я не знаю, по каким признакам можно.
К. ТУРКОВА: Но сейчас могут сказать про признаки. Могут сказать про diversity, принципы разнообразия, что все этому подчинено и доходит до абсурда. Опять же, не от себя говорю, а использую аргументы людей, которые придерживаются этой точки зрения.
А. ГЕЙШЕРИК: Да, конечно. И это огромное давление на свободы, на свободу академическую и на свободу слова, которое сейчас происходит в Америке, потому что трамповская администрация постоянно пытается эту свободу уничтожить. Они пытаются придумать способы, как заставить университеты склониться и стать более прореспубликанскими. Ну, good luck, что называется, удачи им в этом начинании. Пока что, естественно, никакие суды верховные на поводу у этого не пойдут, хотя они пытаются.
Но я не считаю, что можно это сделать каким-либо способом, который будет демократичным и оставит при этом свободу слова в университете и свободу академическую. Потому что, еще раз, спрашивать про политические взгляды при приеме на работу нельзя. И про религиозные нельзя. Может быть, начните платить, как на Уолл-стрите. Тогда туда республиканцы пойдут работать. Вот у меня вам есть такое предложение.
К. ТУРКОВА: А вообще, в чем причина? Как ты считаешь, почему у нынешней администрации такие специфические отношения с университетами и зачем нужно, чтобы, как ты говоришь, университеты склонились?
А. ГЕЙШЕРИК: Именно потому, что университеты – это последний оплот либерализма. И либерализм, ребята, это не левое-правое, либерализм – это нормально. Трамповская администрация не хочет демократии в этой стране. И я сейчас это говорю не в ругательном смысле. Это факт. Они не признали предыдущие выборы. Выборы 2020 года, на которых победил Байден, они до сих пор массово отказываются признавать. Это уже говорит нам о том, что выборы, которые признал Верховный суд, признал Сенат, признали все легально, если они отказываются их признавать, это значит, что они отказываются признавать демократический процесс. Им кажется что-то, и они это выдают за действительное.
Поэтому демократия нынешнюю нашу администрацию не интересует. Их интересует, чтобы страна пошла под их курс, их трампистский, их республиканский курс. Когда они говорят, что они хотят объективности и равноценности – это лицемерие. Потому что они хотят, чтобы было в их сторону, а не равнозначно. Сейчас, грубо говоря, если вы хотите рынок, рынок идей, рынок всего… Они же обожают рынок. Рыночно так сложилось, что есть сферы, в которых больше таких людей, с такими взглядами и есть больше с такими взглядами. Это сложилось естественным путем.
Никто не пришел и не сказал: «Университет будет существовать, только если вы возьмете всех туда либералов». Нет. Я вам сейчас попыталась объяснить, каким образом это сложилось. Это самовыбор, это идея, это уровень образования. Это много факторов, сложившихся для того, чтобы естественным путем получилось, что там больше либералов.
К. ТУРКОВА: «Как поступать» – это новый подкаст «Эха». Независимым медиа очень нужна регулярная поддержка. Если вы слушаете, смотрите, читаете «Эхо», оформите регулярный донат на комфортную для вас сумму. Это большой вклад в поддержку независимой журналистики. Присоединяйтесь к сообществу по ссылке в описании.
Возвращаясь к тому, как все устроено в университетах. Могут ли студенты создавать политические клубы и организации? Вот, например, может ли студент создать, условно, республиканский клуб в либеральном университете и наоборот?
А. ГЕЙШЕРИК: Обязательно. Конечно. Они, конечно же, создают клубы. Они делают все, что они считают нужным. У нас есть русский клуб, опять же, и всегда был, и есть украинский клуб. Сначала они не разговаривали друг с другом, потом они собрались на какой-то борщ. В общем, короче говоря, да, все есть. И у нас есть, безусловно, консервативные клубы. У нас есть произраильские клубы, еврейские клубы, арабские, пропалестинские. Что-то там тоже есть. Я даже их всех не знаю, поскольку меня это не интересует. Они никак на твою жизнь напрямую не влияют. Ты можешь где-то увидеть какие-то листовки в ту или в другую сторону или в обе стороны. Могут быть какие-то там иногда демонстрации.
Мой университет суперспокойный. Даже когда были все эти безумные совершенно по количеству и по накалу страстей выступления в Колумбийском университете и в других университетах, у нас ничего такого не было. У нас было несколько, безусловно, выступлений, которые нам казались «ой, что-то происходит», просто потому что у нас очень спокойный университет и обычно никогда ничего не происходит. Это все было очень мирно и ничем не закончилось.
У меня специфический контингент, поскольку много студентов из Бруклина из русскоязычных семей или стран бывшего Советского Союза еврейских, поэтому у меня очень много евреев-студентов. У меня очень много азиатов-студентов также. И еврейские студенты прекрасно ходят с шестиконечными звездами. Они знают, что я еврейка. Они обо мне все знают. Я ничего не скрываю. Я еврейка, я из Украины. И так далее и так далее.
У меня есть студентка из ортодоксальной еврейской общины афроамериканка. Афроамериканская ортодоксальная еврейская община. Корни и истоки исторические этой общины я так и не смогла выяснить, но это очень интересно. И она, вот как раз религиозная еврейка, приходит, пропускает все праздники, пишет мне: «Вот Рош ха-Шана. Меня не будет в классе».
Опять же, видишь, я вот счастливой улыбкой сейчас улыбаюсь. Потому что для меня это счастье. Работать в месте, где вот такие люди и такое разнообразие, и такая толерантность абсолютно ко всему, для меня счастье. И люди, для которых это счастье, а не те, которых это как раз раздражает, они пойдут работать в университет, потому что человека с правыми и консервативными взглядами все это будет раздражать, он просто не будет работать в таком месте.
Поэтому, да, можно сломать университеты тем, что вы сломаете полностью всю эту атмосферу, и мы сами там не захотим работать. Захотите ли вы, чтобы следующее поколение получало образование в месте, которое будет сломано? Ну, решайте, ребят.
Клубы обязательно. Но дело в том, что, да, есть консервативный клуб. Более того, вот сейчас приведу конкретный пример. Мы делали серию лекций по восточноевропейской политике, культуре и так далее. Приезжали к нам лекторы из Беларуси, из Украины, из Казахстана. Восточноевропейская и центральноазиатская серия лекций была, мы устраивали. И вот приехала по украинской теме докладчица и рассказывала нам про Украину.
И пришел такой парень, немножко вида, скажем так, для студента необычного, потому что он был прям в каком-то костюме таком, вылизанный, с галстучком. Обычно университет – такое расслабленное место. Выбритые виски. Он очень серьезно сидел все это слушал.
И когда уже после лекции начали задавать вопросы, вдруг он таким хорошо поставленным голосом, явно заученными фразами… Ну вот видно было, люди задают вопросы просто от себя, что им интересно. И тут вдруг он такой: «А правда ли это, что в Украине нацисты? Правда ли это, что мы, американцы, поддерживаем своими деньгами нацистов в Украине?» Вдруг вот такой. Такая тишина просто наступила. Настолько неожиданно это было.
Лектор, она немножко сначала замешкалась, потом она сказала: «О чем вы говорите? Вы про “Азов”?» И начала ему рассказывать что-то про «Азов», потом еще что-то. Но было видно, что ему это неинтересно. Он прямо вот пришел с какой-то повесткой.
К. ТУРКОВА: Отработал роль свою?
А. ГЕЙШЕРИК: Да. Прямо повесточка была у человека. Причем было видно. Да, мальчик не русскоязычный вообще никак. Он какой-то совершенно явной этничности, которая не имеет к постсоветскому пространству никакого отношения. То ли он латиноамериканец был, то ли что-то в этом духе. И вот он заученными фразами. И было видно, что спорить он на эту тему не может, потому что он просто какие-то фразы просто принес и все.
Я вступила в разговор, спросила, считает ли он, есть ли в Америке нацисты. Он вынужден был сказать «да». Я сказала тогда: «Что же мы делаем? Мы своими налогами тут нацистов поддерживаем в Америке». Он начал что-то говорить про конституцию, свободу слова и все прочее. Я говорю: «Ну, видишь». И он после этого ушел.
Он сказал, что он в какой-то организации. Думаю, что понятно, кто платит за эту организацию, судя по вопросам. То есть лучше бы они за русские программы платили нам. За русские программы никогда никто не платил, мы все своими силами. А вот это политическое все они готовы финансировать, видимо. Ну, видите, да, все есть, пожалуйста.
И таким образом, есть пропалестинские клубы. Вот сейчас какой-то был там скандал, что в университете Колорадо, не помню где, какая-то пропалестинская группа, скорее всего, в нее входят именно студенты арабы палестинцы, это же не просто так, у которых семьи там где-то под обстрелами. Там ливанцы из Газы и так далее. Есть такие студенты. Они объединяются в какие-то такие организации и пишут достаточно жестко антиизраильские вещи. И они там выпустили какой-то манифест, чтобы выпустили из тюрьмы этого террориста, который стрелял в еврейскую синагогу где-то там. По-моему, это в Колорадо как раз было. И они опубликовали какой-то манифест онлайн.
Окей. Понятно, что это бред, что никто никого выпускать не будет. Понятно, что это совершенно ужасное требование. Но разнесли тут же эту листовку по всем русскоязычным еврейским пабликам: «Ужас-ужас! Американские университеты призывают выпустить террористов, которые убивают евреев». Никакие университеты ни к чему не призывают. Ребята, вы хотите свободу слова? Это свобода слова. Если вы хотите, чтобы были правые, консервативные и так далее точки зрения представлены, то будут представлены все точки зрения, в том числе и эти. И вам это почему-то не нравится.
К. ТУРКОВА: Могут ли студента отчислить за высказывание?
А. ГЕЙШЕРИК: Тоже интересный очень вопрос. Нет однозначного ответа. Это зависит от того, какое высказывание. То есть если это сексистское, если он будет харассить свою одногруппницу, условно, можно приплести и сказать, что это тоже высказывание, то да, у него будут большие неприятности. Просто так никого не отчисляют. Будет суд внутриуниверситетский. Есть свои процедуры. Все идет по процедурам. Никакого произвола нет. Я не могу просто прийти и сказать: «Он мне не нравится. Пускай…» Нет. Есть процедуры, в которые и преподаватели, и студенты входят.
Ни за какие политические взгляды студента, безусловно, отчислить нельзя. Это встроено в ткань американской демократии. Даже не университетской, а американской. И это та ткань демократии, которую сейчас нынешнее руководство во главе с Трампом пытается так или иначе по ниточке, по ниточке, по ниточке ослабить и разрушить. И те, кто это поддерживают, вы поймите, что вы рубите сук, на котором вы сидите, потому что следующими отменят и выгонят вас.
Это как, знаете, вот эти люди, которые очень были рады, что сейчас иммиграцию всю прижмут и будут высылать иммигрантов. Знаю лично людей. А потом, упс, оказалось, что посадили жену его брата, мужа дочки. Вы всегда думаете, что если прижать демократию, то наказывать будут тех, кто вам не нравится. Это так не работает, ребята. Демократия работает не так. Да, когда я училась в 90-е в Америке, были студенты с футболками Че Гевары и были студенты с футболками чего угодно. А сейчас есть студенты с футболками палестинского флага. И это всегда было и всегда будет.
Когда еще в России была ситуация с Pussy Riot, я была вовлечена тогда, в общем-то, и в российский контекст, чисто в интернетном плане я имею в виду, тогда еще какая-то была иллюзия, что, может быть, удастся что-то там отвоевать, как-то повернуть куда-то это все. Катилась Россия в пропасть. Это было понятно уже тогда. Но была еще иллюзия, что как-то можно свернуть эту вагонетку, которая неслась. Посадили Pussy Riot.
Вернее, нет, вы знаете, даже не Pussy Riot, еще до этого. Извините, вспомнила. Когда Толоконникова со своим мужем Верзиловым устроили акцию еще до Pussy Riot в университетском музее. Вот почему я вспомнила. Они там занялись сексом голыми под камеры.
К. ТУРКОВА: Делали все это за наследника медвежонка.
А. ГЕЙШЕРИК: За наследника медвежонка. Они выкрикивали очевидно политические лозунги. И их тогда, всех, кто были вокруг них, начали отчислять из МГУ. То есть это совсем замшелые, старые времена, когда еще это вызывало какие-то споры. Сейчас уже просто даже никто не моргнул бы, потому что человека с пустой бумажкой сажают на 15 лет. Сейчас уже это не смешно даже вспоминать. Но тогда еще были дебаты. И основные дебаты были: «Ну, а что? Они же сексом занимались в университете вообще. Что вы хотите? Конечно, их в любой стране бы отчислили».
И я помню, что я пошла – тогда еще я была младшим преподавателем – к профессору, с которым мы в хороших отношениях обсуждали все. И он очень интересовался тогда всем, что происходило в России. Он сам специалист большой по Блоку и так далее. Американец. Заканчивал Гарвард сам, кстати. Я пришла и говорю: «Ну вот слушайте…» И вот мне надо какие-то аргументы для онлайн-дискуссии, скажем так. ЖЖ еще тогда был. В ЖЖ все спорили. – «Вот представьте себе, у нас студенты что-то такое отчебучили бы, условно, во внеурочное время. Они же не в аудитории. Вечером, никого нет. Вот они пришли в какое-то университетское здание, на камеру что-то такое сделали».
И он тогда ответил очень-очень показательную для меня вещь, которую я навсегда запомнила. Он сказал: «Смотри, если бы пришли пьяные, что-то дебоширили, занимались сексом и так далее, вполне вероятно, что их бы за какое-то там нарушение порядка могли бы отчислить или, во всяком случае, устроить неприятности. Но в ту секунду, когда это стало бы политической акцией, с ними уже сделать ничего бы не смогли». То есть если это политическая акция, то они защищены совсем другими законами.
Он сказал: «У меня был, например, курс по искусству, и студентка голая там с красками пришла перед аудиторией, что-то там каталась по полу в красках. Это была часть ее какого-то авангардного проекта. И я ничего не мог ей сказать. Хотя если просто придет кто-то голый, конечно, ему скажут».
И я тогда подумала, насколько это иронично и показательно. Ведь в России, если бы эти же самые студенты просто, условно, набухались и устроили хулиганство и секс в университете, их бы пожурили, поругали и что-то, но их бы не выгоняли со статьями в газете.
К. ТУРКОВА: Это очень интересный пример. То есть в России все ровно наоборот.
А. ГЕЙШЕРИК: Ровно наоборот. Ну, напились дети. Ну, бывает. То есть за просто хулиганство можно вполне выйти сухим из воды. Но как только это политика, на тебя спускают всех собак – и все. В Америке все ровно наоборот. Страна пуританская, страна в целом консервативная.
И тоже важно добавить, что когда мы говорим лево, право, либеральный, консервативный, мы говорим сейчас об Америке. В Америке центр политический очень сильно смещен вправо. В принципе, всегда был. Это не от Трампа зависит. Всегда был.
Те демократы, которые здесь считаются центристами, Хиллари Клинтон какая-то, вот такие фигуры, они во многих западноевропейских странах были бы нормальными консервативными, грубо говоря, аналогами республиканцев. Корпоративные и так далее. За рынок, за демократию. Они хотят, чтобы была медицинская страховка у всех. Guess what? Угадайте. Сюрприз. В Европе у всех медицинская страховка и так есть. То есть это вообще не входит в сферу обсуждения в Европе, то, что здесь считается либеральными показателями.
Поэтому весь спектр смещен. То есть у нас условный Берни Сандерс, который считается тут каким-то ультралевым коммунистом, был бы нормальным европейским левым политиком, таким центрально-левым. Условные Хиллари Клинтон и Барак Обама были бы нормальными центристо-консерваторами в Европе. А те, кто у нас считаются республиканцами, какие-то эти все Вансы, Теды Крузы и прочие, они бы были ультраправыми христианскими какими-то политиками в Европе. Поэтому в Америке все смещено вправо. Поэтому здесь такая ситуация, что политика пока что охраняется законом.
К. ТУРКОВА: А вот ты сказала, что много студентов из разных стран бывшего Советского Союза. Что именно эти студенты привносят? Вот что в них есть особенное, что у них общее, что им, может быть, помогает в учебе? Потому что у всех у нас есть вот эта советская матрица, как ни крути. Даже если это молодые люди, все равно это как-то передается, мне кажется, через поколения. Это очень такой мощный опыт был, от которого сложно избавиться. Вот что они привносят, что им помогает, а что им, наоборот, мешает?
А. ГЕЙШЕРИК: Хорошее и не очень хорошее. Хорошее то, что они достаточно в среднем целеустремленные. Они, в принципе, знают, чего они хотят, что понятно. В принципе, иностранные студенты любые знают, чего они хотят. Если они уже приехали через полмира учиться, платят там деньги и прочее, то, конечно же, они гораздо меньше могут позволить себе, как местные американские студенты часто: «Я пойду там поучусь пару лет, потом подумаю, что я вообще хочу делать. Потом еще год там возьму, поезжу с рюкзаком по Латинской Америке. Вернусь, еще что-то подумаю». Обычно иностранные студенты себе такого позволить не могут. Они более целеустремленные.
Меня приятно удивили – не хочу прозвучать как-то, естественно, расистски или что-то такое, я просто не ожидала, потому что я не сталкивалась никогда со студентами из Центральной Азии – Казахстан, Узбекистан. Приезжают студенты очень-очень подготовленные.
Во-первых, у них прекрасный русский язык откуда-то. То есть я думала, что там национальные языки в системе образования. Но очень многие из них учились либо по-русски, либо в каких-то специальных школах дипломатических или иностранных, или что-то специальное, чтобы был русский и английский.
У них прекрасный английский. Это тоже меня поражает. Я же помню, как в моем поколении студенты приезжали, они еле по-английски разговаривали, сдавали какой-то TOEFL. Я хорошо говорила, потому что я ин яз закончила. Но все, кто не после ин яза, в общем-то, с английским проблемы были. Эти ребята прямо приезжают с прекрасным английским, целеустремленные, с прекрасным русским.
Очень ответственные. Они часто приходят ко мне, потому что они хотят какие-то кредиты получить, связанные с русским языком. Но они не будут просто сидеть в классе и изучать русский язык. Они его и так знают. Поэтому у нас есть специальные такие возможности, специальные курсы, чтобы они и кредиты получали, и что-то полезное для себя и для меня делали. Либо они мне помогают. Есть такое teaching assistantship. То есть помощник преподавателя. Они могут мне что-то помогать с другими классами, где американцы изучают русский, а эти ребята уже русский знают. Ну, или что-то в этом духе.
И все, что я их прошу сделать, они обычно очень прямо вовремя. Я же привыкла иметь дело. Все-таки студенты, 20 лет. Понятно, что далеко не все из них и из любой страны ответственные ребята. Они забывают, они проспали, они еще что-то. То есть я очень отношусь спокойно, либерально к этому, даю всегда второй-третий шанс. Но мне главное, чтобы я видела, что человек честный и что он старается, и что если он не сделал что-то, он потом это сделает. То есть я им все время даю эти возможности. Чего я очень не люблю – это хитрость, обман и попытку выйти из положения какими-то способами. Вот этого я не люблю.
И тут мы приходим к нехорошей части, о которой я хотела сказать. Потому что мы все прекрасно знаем, что в нашей советской традиции очень много было списываний и прочего всякого академического обмана. Мы все помним, как в школах, в университетах готовились к предметам, особенно к предметам, которые мы не хотели изучать. Частично, естественно.
К. ТУРКОВА: И даже, кстати, это считалось особой если не доблестью, то «вот как я обманул, какую я сделал шпаргалку». Хвастались люди. А здесь это совершенно все по-другому.
А. ГЕЙШЕРИК: Ну, конечно. И тем более, что немножечко относились свысока и нехорошо к заучкам, ботаникам: «Что это ты там сидишь учишься? Пошли гулять». Это везде всегда. И в Америке, и в любой стране такое есть среди подростков.
Но у нас там, к сожалению, был дополнительный такой момент, что очень многое из того, что мы в нашем поколении, то есть советском поколении, я заканчивала школу еще в Советском Союзе, изучали совершенно никому не нужных предметов, о которых все понимали, что они совершенно никому не нужны. Все эти коммунистические дела и обществоведение, и вся эта ерунда, и история, по сути, и вся эта политгеография и так далее – вот это была промывка мозгов и чистая пропаганда, для которой использовались абсолютно все гуманитарные предметы, которые только можно было.
Поэтому, собственно, точные науки, математика (STEM) в Советском Союзе, считается, что оттуда ребята хорошо учились, высокий уровень. Потому что больше нечего изучать было. У нас не было, по сути, истории как предмета. Был, конечно, но это была все чистая пропаганда.
И поэтому, конечно же, нам не было смысла тратить на это время своей жизни. А это само по себе, когда у тебя есть такая легитимизированная – я имею в виду не в школе легитимизированная, а в общественном сознании легитимизированная – возможность обманывать… Потому что всем понятно, что это никому не нужно. Никакие родители не будут заставлять сидеть и учить историю КПСС, чтобы ты ее хорошо знал, как математику. Всем было понятно: спиши откуда-то и не трать время своей жизни.
Но это в сознании общественном уровень общий понижает. Потому что когда можно воровать – это не воровство, но я говорю в принципе – что-то, но не другое, то все равно толерантность к воровству будет гораздо в таком обществе выше.
Так вот, толерантность к такого рода хитростям и обманам в нашем обществе была в среднем выше, чем в Америке. Опять же, Америка – пуританская страна с пуританской традицией, этикой трудовой. И поэтому вот это видение мира, где в том мире все-таки есть традиции такого пофигизма, скажем так, здорового, может быть, в чем-то даже, но пофигизма, они сталкиваются.
Потому что я могу сказать, что на курсах литературы, гуманитарных курсах, тех курсах, которые многие студенты считают, что они им в жизни не пригодятся, потому что они, допустим, изучают медицину, математику или что-то… Университет их заставляет брать все-таки определенное количество часов из всех сфер, что я считаю прекрасным. На самом деле, общее образование – такой широкий кругозор. То есть все равно один-два курса каких-то им нужно таких изучить. И если они к этому относятся как «мне это не нужно»… А курсы очень интересные, ведут их прекрасные специалисты, которые выкладываются полностью. Ты можешь очень много чего узнать и действительно выйти из университета очень образованным человеком.
Я им об этом говорю: «После университета у вас не будет такой возможности сидеть и изучать какие-то вещи, которые вам могут быть интересны. Вот пользуйтесь этой возможностью сейчас. И университетское образование – это не ПТУ, это не техническая школа. Вы не можете только изучать свою специальность. Вы все-таки должны быть людьми с университетским образованием».
И вот если эти студенты на это смотрят сквозь пальцы, им это не нужно, то американцы что делают? Ну, в среднем. Я сейчас, конечно же, обобщениями говорю. Понятно, что бывают примеры другие во всех областях. Но американцы что делают? Они просто забьют, не будут ходить на этот класс и получат свою двойку. Потом будут приходить и говорить: «Ой, ну как же, у меня двойка. Давайте я пересдам». То есть они идут честной дорогой.
К. ТУРКОВА: Ты знаешь, в завершение уже разговора, вот как ты считаешь, что может американский университет дать студентам из стран бывшего Советского Союза и в особенности, конечно, студентам из диктатур?
А. ГЕЙШЕРИК: Понятно, что в университете вы берете знания, но помимо знаний, я думаю, университет американский и вообще западный любой университет может показать вам другую модель общения между студентами и преподавателями, между разными членами общества, взаимное уважение к чужим взглядам, к толерантности. И даже не толерантность, а реальный интерес и реальное уважение к людям из других культур. Мультикультурность в университетах огромная. Все приносят и привозят с собой свое. И это ужасно интересно.
И кроме того, модель общения преподавателя и студента. Опять же, я не знаю, что происходит сейчас уже в университетах в России и в других странах бывшего Советского Союза. Думаю, что что-то поменялось. Не сомневаюсь, но думаю, что поменялось все-таки недостаточно по сравнению с тем, к чему привыкли мы. Потому что университетская американская система, конечно, имеет много лет истории.
И вот меня когда-то поразило взаимоуважительное отношение между преподавателями и студентами. Студент имеет субъектность. Студента уважают. В том числе уважают его право не учиться. То есть тебя никто не будет заставлять, требовать, напоминать много раз. Я обычно напоминаю. Я все-таки включаю маму такую немножко со своими студентами, но очень-очень ограниченно.
Если ты не сдал, если ты не пришел, если ты не хочешь учиться – это твое право. У тебя есть оценка. Тебе в начале курса выдается описание курса (это как контракт, по сути дела), в котором преподаватель должен написать, как он тебя будет оценивать, по каким критериям, что ты должен сделать для того, чтобы получить здесь такую оценку и такую оценку.
И если преподаватель свою часть контракта нарушил, то есть он тебе поставил оценку не в соответствии с тем, что он же сам и задекларировал, студент может пойти и жаловаться. И университет встанет на сторону студента очень часто. И такое у нас бывает. Если преподаватель ведет себя как-то оскорбительно, неполиткорректно или какие-то делает вещи, у студента всегда есть возможность жаловаться на преподавателей. Есть специальные организации внутри университета университетские и внутрифакультетские. И мы очень за этим следим. Не в политическом плане, опять же, а именно в общечеловеческом. Я должна уважать своих студентов. И студенты имеют право получить то, что им обещали.
Вот когда я была студенткой в Украине, не было у нас такого ощущения. То есть преподаватель, в принципе, был царь и бог в чем-то. И уж точно никто не поедет сдавать зачеты на дом к преподавателю в Америке. Это понятно.
То есть вот это взаимоотношение, мне кажется, они потом выносят из университета и несут его в другие сферы жизни. Профессионализм, взаимное уважение, толерантность и так далее.
К. ТУРКОВА: Аня, спасибо большое за этот разговор. Я напомню, что гостьей программы «Как поступать» сегодня была Анна Гейшерик. И прощаюсь с вами до следующей программы. Меня зовут Ксения Туркова. Пока.