«Как поступать» с Натальей Матюшиной: Не можешь найти школу для ребёнка — создай свою. История школы Adriatic Open
Идея про междисциплинарность – вот это одна из тех идей и, наверное, мыслей, которая мне казалась невероятно простой. Она сложно реализуема, но невероятно проста для того, чтобы ее хотеть и пытаться с ней что-то делать. Вот то, что мне очень хотелось увидеть в российском современном образовании…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
К. ЛУЧЕНКО: Здравствуйте! Это «Как поступать» – подкаст «Эха», который мы делаем, чтобы помочь молодым людям и их родителям сориентироваться в возможностях образования за рубежом. Сегодня мы продолжим говорить о школах, причем о школах, которые возникли после 2022 года в эмиграции. И сегодня у нас в гостях Наталья Матюшина, директор школы Adriatic Open, которая находится в черногорском городе Бар.
Наталья, расскажите, пожалуйста, с чего все начиналось и как вам вообще пришла в голову эта идея?
Н. МАТЮШИНА: Начать могу с того, что идея мне в голову вообще не приходила. Это не было моей идеей. Это скорее то, что я подхватила по причине и отваги, и безумия, и каких-то еще других качеств, которыми наделили меня предыдущая профессиональная деятельность и, в принципе, сама жизнь, наверное. В феврале я оказалась за пределами России. Не осознанно уезжала, а так получилось. Мы навещали старшую дочь, которая училась в этот момент в Нидерландах. Мы всей семьей решили это сделать. И просто в какой-то момент муж сказал: «Давай попробуем».
К. ЛУЧЕНКО: Не возвращаться.
Н. МАТЮШИНА: Не было такой постановки вопроса. «Давай остановимся и вообще подумаем, что происходит, как и где мы будем жить в какой момент, и что будет происходить дальше с нашими детьми». Например, младшая дочь должна была пойти в 2022 году в первый класс. Собственно, она это сделала. Средний был на перепутье таком, когда, в России еще находясь, я как родитель постоянно искала ему пространство, которое мне казалось – не всегда – недостаточно современным, недостаточно каким-то. И мне кажется, я перебрала все варианты частных школ от «Европейской гимназии» и «Новой школы» и каких-то государственных вариантов до момента, когда просто допустила мысль, что было бы классно иметь возможность создать что-то свое и, кажется, я знаю, как это делать.
К. ЛУЧЕНКО: То есть идея создать школу, которая бы соответствовала твоим стандартам, которые ты желала бы своим детям, она у тебя зародилась еще до отъезда.
Н. МАТЮШИНА: Сама идея прямо вот сделать школу – нет. Но у меня всегда витала мысль о том, что я знаю, как это сделать. Мне всегда казалось, что на этот вопрос у меня есть вот такой ответ. Мне кажется, он абсолютно разумный. Не понимаю, почему другим людям это не приходит в голову. Это же так просто. Но просто вот надо делать, и все. И по очень многим пунктам вот такие ответы у меня были.
Если возвращаясь все-таки, как родилась здесь эта школа, в Черногории, то примерно 3-го или 4-го июля – все время у меня как-то 3-е или 4-е, наверное, может, с 3-го на 4-е июля – я вдруг осознала, и это было произнесено вслух, что у нас нет директора в школу, которую мы с коллегами решили организовать в городе Бар.
К. ЛУЧЕНКО: Где вы на тот момент оказались.
Н. МАТЮШИНА: Ну да. Где мы за месяц примерно до этого объявили родителям, что все-таки школа в Баре будет. То есть первоначальная школа, за которую взялись мы, я была привлечена к процессу, была будванская школа, которая существовала еще до войны. То есть она совершенно по-другому стала выглядеть, когда в нее приехали другие дети.
К. ЛУЧЕНКО: Сотни новых детей.
Н. МАТЮШИНА: Да. И будучи больше профессиональным менеджером, нежели образованцем, ко мне обратились с вопросом: «А вот можете ли вы помочь вот с тем-то и тем-то?» Я говорю: «Наверное, да». И вот как менеджер рассуждая, я подумала, что нужен сильный директор, нужен человек, который, как мне казалось и кажется до сих пор, я в это верю, делает одну из лучших школ в России. Вот просто надо собрать этот коллектив, предложить ему такой вариант, и все, и на этом, собственно, все случится.
К. ЛУЧЕНКО: И на этом твоя миссия будет выполнена.
Н. МАТЮШИНА: Ну да. Я могу в чем-то помочь, я могу подсказать, я могу написать список этих вопросов, на которые у меня есть ответы, которые почему-то по какой-то причине не получались с новым образованием в России, хотя все предпосылки для этого были, были все возможности и даже какие-то ресурсы, но почему-то вот не случалось.
И в июле вот то, что мне казалось так легко, вот приедет человек, я знаю, что у него все получится, будет команда учителей, которые примерно представляем, кто это может быть, мы примерно представляем, какая это может быть модель, для кого она. Ну и в целом идея только одна – делать не столько школу, сколько какое-то место, куда все могут прийти независимо ни от чего. Потому что весь этот мрак, бред и кошмар не может продолжаться вечно, эта история на пару месяцев.
К. ЛУЧЕНКО: Так ты стала директором школы.
Н. МАТЮШИНА: Мне кажется, я еще не была на тот момент директором. Я продолжала быть организатором вот этого пространства, которого на тот момент тоже не было. 3 июля его еще не существовало. Появилось оно примерно к 4 сентября.
К. ЛУЧЕНКО: То есть вы арендовали помещение, набрали детей, взяли на работу учителей. И оказалось, что этим надо как-то руководить.
Н. МАТЮШИНА: Да. И собственно, руководство этим как-то происходило. И понятно, что я не одна была, и были еще коллеги, которые как раз из образования, которые многие процессы настраивали или хотя бы говорили, сообщали первый шаг, второй. Но вот эта вот огромная степень доверия, отсутствие полное ресурса под названием «время», возможности, разные города… Мне казалось в какие-то моменты, что я не просто одна в городе Бар этим занимаюсь, а одна вообще во вселенной, которая делает что-то совершенно непонятное. Потому что, конечно, это не проект, это не бизнес-проект, это какая-то условная миссия, про которую можно, конечно, думать о том, что она про хорошее, качественное образование, но не сейчас, не в данный момент.
У нас не было такого, что мы набирали детей. У нас не было такого, что мы набирали учителей. Учителя шли потоком. Мы даже не отбирали. В какой-то момент я нашему руководителю учебной части Оксане сказала: «Наверное, enough. Нас там, условно, 40 человек, а детей 18 или 20. Наверное, что-то надо с этим делать». Но когда вот эти резюме на почту, и ты читаешь какие-то совершенно необыкновенные истории, фотографии, потому что учителя уезжали совершенно уникальные… И если говорить про команду и про то, кто собрался в тот момент, понятно, что сами события или то, что двигало этими людьми, уже создавали определенную атмосферу, культуру того места, которое будет работать.
К. ЛУЧЕНКО: Как бы ты описала эту культуру? Вот сейчас как ты ее себе описываешь?
Н. МАТЮШИНА: Я могу, наверное, не столько культуру описать, а то, что происходило в первую неделю, например, вот этой чудной школы. По-другому сложно ее назвать. Мы собрали детей и родителей. Вот они разного возраста. Их совсем немного. Они из двух воюющих стран.
К. ЛУЧЕНКО: А, то есть было много украинцев.
Н. МАТЮШИНА: Да. Примерно пополам. Даже первые наши ученики были от украинских семей. Странно вот таким составом, причем учителей больше, чем детей, и больше, чем классов, и больше, чем предметов, начинать сразу с уроков. Нам надо как-то подружиться. Нам надо это пространство, которое у нас только-только появилось, которое тоже странным образом выглядело, потому что это было заброшенное здание на протяжении 8 или 9 лет до того, как мы осмелились, что ли, в нем появиться…
Так вот, в эту первую неделю я предложила учителям не проводить уроки, а провести такое: один день мы все в театр играем, один день мы делаем декорации к этому, где-то мы поем. То есть мы пробуем все уроки через какое-то творчество, смешанные классы (это не по возрастам). Есть расписание между вот этими условными мастер-классами.
И в конце недели, перезнакомившись, подружившись, создав какую-то историю, мы ее представим родителям, ну и заодно родители друг друга увидят, познакомятся, чтобы это не было каким-то родительским собранием. Потому что мне, честно говоря, в этот момент было сложно представить, как я соберу родителей, что я им буду говорить. Были родители, у которых первым вопросом было: «Как наши дети будут коммуницировать? Не будут ли они драться, обзывать и так далее?»
К. ЛУЧЕНКО: А украинский язык тоже с самого начала был заложен. То есть был русский, украинский, английский и черногорский. Четыре языка.
Н. МАТЮШИНА: Да. Так как аккредитация, с которой мы начинали, она была черногорская, то она обязывала нас преподавать черногорский язык. Так как мы все-таки или я думала про современное образование, было странно не предлагать английский язык сразу же и обучение на нем. И, конечно, языки родные, их надо сохранить. Языки не виноваты. Поэтому сначала у нас этот предмет назывался не Русский и не Украинский, а Родной язык. Нет, сначала он назывался Развитие речи, потом он стал называться Родным языком. Сейчас есть и тот, и другой предмет.
К. ЛУЧЕНКО: И русский, и украинский.
Н. МАТЮШИНА: Да. Развиваем мы речь, в принципе, любую. Прямо сейчас у нас есть еще немецкий язык как родной.
К. ЛУЧЕНКО: А у вас есть дети, которые…
Н. МАТЮШИНА: Которые не знают русского языка.
К. ЛУЧЕНКО: У которых родной язык немецкий.
Н. МАТЮШИНА: Да. И есть дети, у которых родной язык турецкий. Но в данном случае мы сейчас можем предложить этот вариант турецким детям, но мы считаем, что им достаточно английский. Поэтому сейчас чуть-чуть ограничили, притормозили изучение родного языка здесь, немножко ущемляя права турецкого ребенка. Но предлагаем усиленно английский язык. Потому что английский язык – это основной язык обучения.
К. ЛУЧЕНКО: А как же эти учителя, которые уехали из России и Украины, перестроились на то, что им нужно учить на английском языке? Это же с ума сойти можно.
Н. МАТЮШИНА: Они не перестроились. Они не учат на английском языке. Если они этого не умели, это действительно с ума сойти. И это не нужно делать. Во-первых, есть довольно большой объем учителей, которые умеют это делать или готовы этому научиться, например. Но те учителя, которые что-то невероятно крутое умеют делать на каком-то языке, не обязательно у них это получится классно на другом языке, даже если они суперталантливые. Пусть они делают то, что они делают. И в этом смысле, конечно, мы разрослись за четыре года совсем до больших размеров, потому что крутой профессионал, он должен заниматься тем, в чем он, собственно, и талантлив.
К. ЛУЧЕНКО: Сколько у вас сейчас всего детей в школе?
Н. МАТЮШИНА: Немножко подвижная история. Скажем так, пусть будет 200 плюс-минус.
К. ЛУЧЕНКО: 200 учеников с 1-го по 12-й класс.
Н. МАТЮШИНА: С нулевого по 12-й класс.
К. ЛУЧЕНКО: С нулевого. То есть это у вас есть…
Н. МАТЮШИНА: Прескул.
К. ЛУЧЕНКО: Прескул. С нулевого по 12-й класс 200 учеников. А учителей сколько?
Н. МАТЮШИНА: Учителей пусть будет 50, но тоже плюс-минус. Потому что есть те, кто приходят на часы определенные, есть те, кто выходят на какие-то интенсивы. Это не обязательно те, которые изо дня в день и большой объем часов. Если прям учителя-учителя, у которых, условно, полная загрузка, это порядка 40 человек.
При этом у нас действительно нет администрации как таковой. Горизонтально устроенная структура, у которой нет руководителей, кроме руководителя учебной части, которая больше как концентрация внимания вокруг учебных материалов, где происходит вот это волшебство под названием «расписание» невероятно сложное, потому что огромное количество делений на группы, на уровни, на смешение каких-то интересов, огромное количество предметов. С расписанием это прямо отдельная история. Мы пытались туда искусственный интеллект подключить.
К. ЛУЧЕНКО: Я только хотела спросить: но искусственный интеллект же должен помогать в составлении расписания.
Н. МАТЮШИНА: Искусственный интеллект не может учесть те факторы… Даже в какой-то момент я говорила: «Оксан, если я сяду и опишу сейчас все требования, которые он должен учесть, то просто это займет такое количество времени…» Вплоть до того, что учитель может сказать: «Я вот в это время должен показаться дома, погулять с собакой». Это тоже учесть. Кто-то из учителей или кто-то из детей не хочет там определенное окно, чтобы не было промежутка времени. Или, наоборот, чтобы он был.
Или моя идея, с которой я вот с 1 сентября… Это единственная идея, которая точно должна случиться. Это музыкальное образование, которое должно быть встроено обязательно в расписание любого ученика. Даже если он этого не хочет, чтобы такая возможность была. В итоге музыкальная школа у нас тоже работает. Она действительно встроена.
К. ЛУЧЕНКО: Про это еще мы поговорим, потому что это вообще какая-то уникальная история про музыкальную школу.
Н. МАТЮШИНА: В этом горизонтальном управлении, чтобы это выглядело не каким-то безумным хаосом, а все-таки творчеством в рамках образования какого-то вокруг ребенка, то есть кафедры предметные, есть руководители кафедр, и вот там вот сосредоточена экспертиза.
Вот именно руководитель кафедры, у него есть право голоса академического что-то советовать, как-то реагировать, собирать программу, как-то ее соотносить. Это делают руководители каждой кафедры. Где-то они тоже не имеют четких границ. Потому что идея про междисциплинарность – вот это одна из тех идей и, наверное, мыслей, которая мне казалась невероятно простой. Она сложно реализуема, но невероятно проста для того, чтобы ее хотеть и пытаться с ней что-то делать. Вот то, что мне очень хотелось увидеть в российском современном образовании.
К. ЛУЧЕНКО: А как на практике выглядит междисциплинарность?
Н. МАТЮШИНА: Когда одна кафедра собирает свои программы… Допустим, мы берем внеакадем. У нас в первый год внеакадем вообще рулил академической частью. То есть внеакадем мог задать вообще тему академических направлений. И сам по себе внеакадем может быть очень академичным.
Допустим, мы изучаем какую-то технику рисования. Она может быть связана с геометрией. Это определенное время. Условно, время Возрождения. Мы про это время говорим на уроках истории, тогда мы берем какие-то исторические факты, смотрим, где это место находилось. Мы берем это же или вокруг этого говорим на географии. Где-то в образовании говорят о том, что это какое-то проектное мышление. Это не совсем в данном случае про проект, а это именно о том, чтобы ребенок как можно чаще встречался с одними именами, с одними событиями и с разных сторон их обнаруживал на разных предметах. Вот в этом больше междисциплинарность.
Если про более какие-то естественно-научные направления, то, например, мы можем брать термины химические, физические или какие-то эксперименты. Мы или в них переносим математические формулы, которые сейчас проходят на математике, или наоборот, эти термины переносим в математические задачи, чтобы у ребенка в голове… А это очень частая история, что математика на химии не такая, как математика на уроке математики. Даже если это одинаковая тема, даже у старшеклассников это…
Правда, у нас такой кейс был забавный, когда примерно понадобилось недели три или четыре, чтобы ребята на уроке химии произнесли: «А, ну да, вот это из математики, вот то, что у нас там было». Говорят: «Ну да, мы про это вам, собственно, уже несколько месяцев говорим». Но только после того, как учитель по химии пришел к математику и сказал: «Ну, пожалуйста, возьми свои задачи и вот в эти прям тексты ставь, чтобы они поняли, что это та же самая формула». Но почему-то они приходят и говорят: «Нет, мы не знаем. Это мы не проходили на математике». Учитель математики говорит: «Да нет, мы это прошли. Все это точно знают». Это супер.
Можно пойти по-другому: два учителя на одном уроке. И так тоже иногда бывает.
К. ЛУЧЕНКО: То есть они одну и ту же тему показывают, как она там в химии, в биологии, в математике по-разному работает.
Н. МАТЮШИНА: Да. Идеальный вариант, когда это не прям одна тема, а это когда блоками у тебя развивается и одно знание, и другое, но они не просто где-то пересекаются, а они просто идут вот таким одним составом и двигаются все совместно.
К. ЛУЧЕНКО: И это ровно то, о чем ты мечтала, когда в Москве не могла найти ту школу, которая бы тебя устраивала. То есть это одна из тех составных частей.
Н. МАТЮШИНА: Да, одна, наверное, из составных частей. Потому что школы, которые устраивали, они были. Они и сейчас, на самом деле, есть. И слава богу. Я думаю, что прекрасные люди продолжают их делать, несмотря и вопреки.
К. ЛУЧЕНКО: А какие еще были составляющие вот в этом твоем списке вещей, про которые ты говорила: «Это же так просто сделать. Почему никто этого не делает?» А что у вас получилось сделать, что 200 учеников продолжают у вас учиться, что начинали с 18, а теперь уже их 200? В городе Бар, который небольшой.
Н. МАТЮШИНА: Допустим, в первый же месяц работы школы – сентябрь 2022 года – заходят… А вот школа называется Adriatic Open. Она, собственно, назвалась так, она не сразу с таким названием была, так была названа, потому что это просто фиксация факта – вот вечно открытая дверь, камушком прижатая, чтобы не захлопывалась, и заходи кто хочешь: родители, дети, учителя, вообще не важно, чужие люди. Там нет надписи «Учительская» или что-то такое. Вот пространство, где много, все перемешаны, какие-то взрослые, дети.
Так вот, заходят какие-то ребята и говорят: «Можно мы придем с животными? Они у нас хотят поучиться в школе, а мы про это снимем фильм».
К. ЛУЧЕНКО: Крокодилы были, я надеюсь?
Н. МАТЮШИНА: Мне кажется, самое частое слово, которое я произносила и до сих пор произношу, когда мне задают вопрос, который начинается со слов «можно», я говорю «да».
К. ЛУЧЕНКО: А какие животные? Это крокодилы были? Кто это был?
Н. МАТЮШИНА: Это были таксы.
К. ЛУЧЕНКО: Еще ничего.
Н. МАТЮШИНА: Да. Они снимали на Ютубе кино, и вот им нужно было. Они говорят: «Мы обошли школы и черногорские, и нечерногорские. И нам все отказывали». И мне было настолько непонятно. Почему? Это же классно. Почему нельзя прийти животным в школу и снять кино? Мы можем в это время посмотреть, как снимается кино. Мы можем потренировать какие-то скиллы свои, театральное мастерство или что угодно еще. Это же просто суперматериал. Тебе вообще для этого ничего не надо. Тебе надо впустить людей, которые уже творческие, которые с прекрасными воспитанными животными, которые готовы твоих учеников или просто детей взять, потратить время, какие-то ресурсы, и вот у тебя какой-то готовый продукт.
И чем это не образование? Почему нельзя впустить эту жизнь вот в это пространство, которое ты арендовал, собственно, для этого, для того чтобы впускать туда людей, которые что-то хотят вообще в этой жизни делать? Вот если очень обобщенно, то это вот это – сделать следующий шаг, когда любой человек, учитель, ребенок, родитель, приходит с вопросом «можно?», самое очевидное – это сказать «да». Точно можно. Вопрос, как, что нам для этого нужно. Это действительно может быть сложно. Но если какой-то человек имеет волю что-то сделать, этому нельзя препятствовать. И это странно, если это нельзя.
К. ЛУЧЕНКО: А как с образовательными результатами? Чем вы их измеряете? И вообще, какая у вас академическая успеваемость? Что это? Потому что понятно, что дети живут свою лучшую жизнь, им в школе хорошо, можно прийти с таксой, можно там на переменке поболтать с учителем о чем-нибудь, можно родителям. Вообще все хорошо. А учеба-то как?
Н. МАТЮШИНА: Первая мысль, которая раздражающая такая, триггерящая, это то, что свободная школа и гуманистические какие-то вот эти подходы, они всегда противоречат хорошему академу.
К. ЛУЧЕНКО: По крайней мере, выраженному в цифрах, которые нужны для будущего.
Н. МАТЮШИНА: Мне казалось, что как раз это как будто бы прям совсем наоборот должно быть. Если ребенку комфортно, если он расслаблен, если он закрыл все свои какие-то базовые потребности, чувствует себя в безопасности, ему проще достичь как раз высоких результатов.
Если есть нейропсихолог в команде, который определил его дефициты, какие-то моменты, которые еще недоразвиты, рассказал про это, поделился профессиональным мнением с учителем, как работать с таким учеником, учителю сильно проще. Он знает, что концентрация внимания у данного ученика на 3-й минуте. Я этому ученику расскажу сложное на 3-й минуте. У всего класса максимальная концентрация на 10-й минуте. А еще вот этот ребенок может сидеть на этой парте, а вот этот – на другой. Он не может смотреть против света. Вот этому комфортно вот так вот.
А давайте мы их вот так рассадим и дадим им материал на 10-й минуте самый сложный, а, допустим, на 12-й минуте они поменяются, сядут по-другому в группу, им дадут другое задание и поймают еще раз 10-ю ту минуту, и у тебя получится за один урок две таких хороших концентрации внимания, где ты что-то отработаешь. Потом тебе обязательно еще дадут домашнее задание, с которым ты справишься на 100%. Это условие. Ты не можешь дать домашнее задание, в котором ребенок ошибется, иначе он закрепит ошибку, что тоже кажется очевидным. Но почему же так не делают? Зачем же давать, особенно если это какое-то новое знание, дать на дом разобрать?
К. ЛУЧЕНКО: То есть домашка должна быть легкой?
Н. МАТЮШИНА: Домашка должна быть однозначно легкой. Она должна закреплять правильный результат, а не тренировать ошибку.
К. ЛУЧЕНКО: То есть ребенок должен чувствовать удовлетворение и эффект, что он с чем-то справился, а не приносить какое-то достижение.
Н. МАТЮШИНА: Тренировать усилия тоже классно. Здесь вот это развитие. Ближайшая зона развития как была открыта когда-то там в прошлом веке, никуда не девается. Ребенку надо давать вот рядышком. Нельзя им давать слишком сложное и слишком легкое. В этом смысле вот эти наши деления на группы, на уровни, они как раз решают глубину и академичность. Бесконечные мониторинги, которые, с одной стороны, присутствуют, с другой стороны, они не с целью поставить оценку, они могут быть безоценочными, они могут описывать ситуацию твоего нахождения в этом знании, но они тебе дают какие-то ориентиры.
Или, допустим, такой инструмент: если ты задал задание (а его надо задавать, у нас это обязательное условие, учитель должен), то ты его должен проверить. Ты не можешь его проверить через 200 лет, через 100 лет. Ты его должен проверить в ближайшие, условно говоря, сутки, пока у ребенка еще сохраняется в памяти хоть что-то.
Опять же, ты не можешь оценивать, особенно когда у тебя шкала 5 баллов или 100%… Вот у нас было изначально 5 баллов, а они трансформировались в эти 100%. И вот этот разбег не очень большой. И для одного ребенка 50% – это суперрезультат, для другого в этом же классе может это быть самая базовая, то есть он способен на сильно большее. Как учителю дать обратную связь, чтобы она для ребенка была понятна, с одной стороны, не обидна, с другой стороны, действительно его мотивировала, с третьей, была информативна, чтобы он с этим знанием что-то мог сделать?
И, конечно, при таких условиях и при том, что требования образовательного результата никуда не исчезают, одного творчества мало, учитель должен иметь автономию и какую-то свободу. Он не должен отчитываться перед руководством, которого нет, что в нашем случае очень удобно, почему он одному ребенку поставил «три», а другому за то же самое задание – «пятерку». Хотя вот в нашей истории был случай, когда пришел родитель, который каким-то образом узнал. Может быть, дети поделились. Потому что у нас эта информация не открыта. У нас есть электронный журнал, где индивидуально все это выставляется. Если только ребенок сам не поделится.
К. ЛУЧЕНКО: То есть каждый знает только свои оценки.
Н. МАТЮШИНА: В идеале да. Это не обсуждается, не обговаривается. Никаких публичных собраний у нас нет, ни родительских, ни детских. Они для другого, не для обсуждения результатов. Но дети могут поделиться чем-то. И каким-то образом вот родитель узнал и прям пришел с формулировкой: «Вот я плачу столько же. У моего там, условно говоря, соседа по парте за это вот такая оценка, а у моего недостаточно. Платим-то мы одинаково. Какого черта вы ставите вот так отметки?»
К. ЛУЧЕНКО: Ничего себе. И учителю пришлось с ним как-то?..
Н. МАТЮШИНА: Но это очень редкое исключение, потому что и учителя удивительные, и родители, уехавшие и приехавшие, и нашедшие это место, не менее удивительные, удивляющие, просто необыкновенные.
К. ЛУЧЕНКО: А сколько, кстати, стоит обучение?
Н. МАТЮШИНА: Нисколько.
К. ЛУЧЕНКО: Ну, подожди. Он же все-таки заплатил, этот родитель.
Н. МАТЮШИНА: Стоимость обучения в нулевом классе, вот прескульном, который является тоже учебным, это не детский сад, это учебный класс полноценный со своим расписанием, по-другому немного устроенный, стоит 550 евро.
К. ЛУЧЕНКО: В месяц.
Н. МАТЮШИНА: Да. Вся остальная школа стоит до старшей 600 в месяц. И старшая школа – 800.
К. ЛУЧЕНКО: Старшая школа – это 11-й и 12-й класс.
Н. МАТЮШИНА: Это 9-й – 12-й. Четырехлетняя программа. Почему я говорю иногда нисколько? Потому что для кого-то из родителей это действительно может нисколько не стоить, потому что родитель не может себе этого позволить. Это может случиться временно. Допустим, родитель говорит: «Вот сейчас у меня ситуация, я не могу оплатить. Но, возможно, она изменится. Давайте пересмотрим». Давайте пересмотрим. Или какой-то родитель имеет возможность, волю и желание платить за четверых детей других (за своего и плюс еще). И он это делает.
К. ЛУЧЕНКО: И такое бывает?
Н. МАТЮШИНА: И такое бывает.
К. ЛУЧЕНКО: То есть поддерживают тех, у кого сейчас нет возможности. Или, я думаю, поначалу поддерживали, конечно, украинских детей, да?
Н. МАТЮШИНА: По-разному, да. Были семьи, у которых не то что денег, не было документов, когда они приезжали. Ничего не было.
К. ЛУЧЕНКО: Понятно. Но, тем не менее, все равно, чтобы учителям было на что жить и у них были документы… И здание надо арендовать. То есть все равно оплата нужна, понятное дело.
Окончив вашу школу, какой аттестат они получают?
Н. МАТЮШИНА: Это диплом старшей американской школы (US High School). Плюс наши старшеклассники сдают AP (это углубленные курсы). Чтобы проще было ориентироваться, есть три варианта международного диплома. В старшей школе – IB всем известный, A-Level (британский вариант) и вот есть еще US High School (это американский вариант диплома старшей школы, который получают наши ребята).
К. ЛУЧЕНКО: То есть у вас обучение аккредитовано по американской программе.
Н. МАТЮШИНА: Да.
К. ЛУЧЕНКО: И это обучение с 9-го по 12-й класс.
Н. МАТЮШИНА: Да. В эту программу можно заходить раньше. Просто на данном этапе, так как нашей школе сейчас только пятый год и мы не отбирали никогда детей по академическому принципу, мы брали абсолютно всех, за очень-очень редким исключением, когда понимали, что они не в состоянии справиться либо с дефицитами, либо еще с чем-то…
Так вот, ребята, которые у нас пришли к нам в 1-й класс, и сейчас они в 5-м классе, и они с 1-го класса учились учиться на английском языке, постепенно увеличивая количество предметов и материала на английском языке. Вот эти ребята уже способны в средней школе использовать международную программу на иностранном языке, не обучаясь только на русском. Вот эти ребята сейчас в 5-м классе, уже действительно они учатся по двойной программе.
К. ЛУЧЕНКО: С самого начала.
Н. МАТЮШИНА: С самого начала. Но в начальной школе она не американская. Есть еще одна программа, которая нам сильно больше импонирует. Называется она IPC в начальной школе, IMYC в средней школе. Это еще одна ассоциация. Наверное, самая молодая, самая современная. Вот она больше про проектное мышление, про большие идеи, вокруг которых образование ребенка выстраивается с разных сторон. Но в нашем случае в начальной школе это только урок Окружающий мир, вокруг которого вот эта программа. То есть это просто фактически отдельная программа по Окружающему миру, которая огромная, которая от 6 до 7 часов в неделю занимает.
К. ЛУЧЕНКО: То есть постепенно вы выстраиваете программу, в которой с 1-го по 12-й класс это будет фактически международная школа полного цикла. То есть вот как есть школы там какие-то, которые по IB аккредитованы, есть школы по A-Level. И в Черногории есть такие школы, британские в том числе. То есть вы выходите как бы в эту сферу.
Н. МАТЮШИНА: Формально, да. Формализуя образование, можно говорить, что мы действительно движемся в эту сторону.
К. ЛУЧЕНКО: Но формализовать-то важно. Потому что родители же стараются, чтобы дети потом дальше куда-то могли с этим образованием идти. Потому что вот я смотрю, думаю как родитель. Конечно, классно, когда ребенку хорошо, весело, интересно, когда он мотивирован, узнает много нового, ему комфортно. Но дальше-то что? Должен быть какой-то формальный стержень и документ, чтобы дальше идти учиться куда-то в университет. То есть у вас с этим все в порядке. Они учатся вот по этому американскому сценарию. И у вас есть юридическое право выдавать этот диплом за 12-й класс американский.
Н. МАТЮШИНА: Мы не выдаем своего.
К. ЛУЧЕНКО: В смысле вы аккредитованы, они сдают американским учителям эти экзамены.
Н. МАТЮШИНА: Именно так.
К. ЛУЧЕНКО: То есть с этим аттестатом они могут в любой вуз, в любой университет мира фактически подаваться, в зависимости от требований каких-то. То есть у них английский и основные предметы сданы по системе.
Н. МАТЮШИНА: Можно чуть-чуть больше поговорить про старшую школу, почему мы, например, не выбирали IB, которая была популярна, или отказались от A-Level, который самый простой для реализации. Потому что там всего фактически три предмета, которые необходимо вести, в отличие от американской программы, где за четыре года дети проходят 16 предметов обязательных и еще 8 элективов по выбору. И плюс еще AP – это углубленные курсы, которые тоже они могут выбрать.
Как будто бы современное образование не предполагает, что мы можем четко сказать, кем мы хотим быть, что мы хотим делать, не то что там в начальной и средней школе, а в старшей. И даже в старшем классе, в последних классах не все дети готовы. Очень многие взрослые не готовы сказать, кем они хотели бы быть или почему они пошли в одно место, а всю жизнь мечтали о другом.
Когда мы детям предлагаем выбор, хочется сказать не «что ты выбираешь?», а порассуждать с ними: «Вот ты сейчас вот это не выбираешь, и это закрывает перед тобой вот такие-то двери». То есть идти от обратного. Мы не говорим: «Выбирай математику. Она везде. Вот тебе все двери открыты». Или если по-другому на это посмотреть: «Ты сейчас отказываешься от этого знания – значит, вот эти, условно, двери ты не оставляешь для себя открытыми. А давай все-таки максимально останемся в нем. Хотя бы будем касаться, пусть не глубоко, но останемся». В этом смысле американская программа, наверное, самая классная и самая правильная.
И вначале, когда мы только-только начали реализовывать, у всего образовательного сообщества русскоязычного был такой скепсис: «Ну как же так? Вот алгебра в 9-м классе, а потом геометрия, а алгебры уже нет. А потом в 11-м классе другая алгебра. А что с тем знанием? Там география – один год, история – один год. Что происходит со знанием, когда ты уже продолжаешь учиться, а у тебя оно осталось в том классе? Как же так? Все забудет же ребенок».
И что мы начали делать? Вот у нас в американской программе алгебра на платформе, это смешанный формат – значит, мы в нашей дополним это геометрией. Или там не геометрия. Мы в нашей дополним, и такой будет полноценный, не четыре предмета, там еще четыре на выбор, а вообще там, не знаю, 24. И вот все-все-все впихнуть, потому что ребенок же, как же так, все забудет.
Суть в том, что тебя погружают в какое-то знание, и, если тебе вдруг по какой-то причине оно невероятно интересно или ты обнаружил в нем какой-то талант свой, у тебя всегда есть возможность взять электив, углубиться, взяв этот AP, каким-то образом сохранить связь с этим знанием. Если нет, ну забудь ты его, отстань от него. В целом ты с ним познакомился, ты представляешь, про что оно. Вполне себе так хорошо встроено в картину мира. Оно как раз довольно междисциплинарно дается. То есть, например, если посмотреть на историю, то там будет очень много географии или каких-то вещей, которые, кажется, как будто бы вообще это другой предмет. Точно это название? Иногда хочется свериться с названием предмета и того содержания, которое он предлагает.
К. ЛУЧЕНКО: То есть в итоге они получают вот этот американский аттестат с 12 лет и таким образом этот свой цикл, который начинается с прескул, благополучно завершают. А что за такая увлеченность музыкой? Потому что вот эмигрантских школ в разных странах можно еще найти несколько. В Армении есть, в Грузии, на Кипре и так далее. А вот чтобы музыкальную школу открывали, такого, кажется, больше вообще нигде не было. То есть вы так соскучились по московской музыкалке, что ее воспроизвели в городе Бар в Черногории? Или как?
Н. МАТЮШИНА: Точно так же, как все остальные истории происходили, была комичная история с зимней ярмаркой. У нас традиционно проходят зимой и летом ярмарки, когда дети создают какие-то произведения вместе с родителями, отдельно от родителей. И потом это как-то продается, на благотворительность часть отдается, часть зарабатывают, и тут же на этой ярмарке подарки покупают. И в какой-то момент в этом хаосе безумном в подготовке к этой ярмарке я захожу в кабинет, который можно назвать учительской, и так вздыхаю и произношу: «Цирк, а не школа, с конями. Нам только клоуна не хватает». И буквально проходит, не знаю, несколько секунд, открывается дверь этого пространства, заглядывает человек, говорит: «А нам клоун не нужен?»
Вот то же самое произошло с музыкалкой. И клоун у нас был на этой ярмарке. Рабочий какой-то процесс, что-то происходит. Это осень, третий, может, четвертый месяц учебы. И дверь открыта, даже ее не пришлось открывать. Заходит молодой человек, улыбается, стоит, огляделся, не понимает, к кому обращаться, одни учителя (ну нет у нас какого-то такого формально выглядящего отдельно руководства), и он говорит: «Меня зовут Николай. Я директор музыкальной школы. Я вам нужен? Нужна вам музыкальная школа?» Я говорю: «Да, точно нужна. Заходите, Николай. Давайте это обсудим». И все, есть эта школа музыкальная.
К. ЛУЧЕНКО: И вы создали музыкальную школу примерно по тому образцу, который был пыточный для поколений интеллигентских детей.
Н. МАТЮШИНА: Да, вот этот прекрасный Николай, который видел пыточные варианты и работал в этой системе, и ему всегда казалось, что он точно знает, как должна выглядеть настоящая музыкальная школа.
К. ЛУЧЕНКО: А, то есть вы нашли друг друга?
Н. МАТЮШИНА: Конечно. И, конечно, он сделал вот ту музыкальную школу, которая не пыточная, в которой самому взрослому ученику нашему 87 лет, самому младшему где-то 3,5 года.
К. ЛУЧЕНКО: То есть это дополнительное образование, которое находится в том же здании, где ваша основная школа.
Н. МАТЮШИНА: В том же здании.
К. ЛУЧЕНКО: И как-то, тем не менее, они взаимопроникают, потому что вы же сказали, что у вас музыка обязательна с нуля до 12-го класса.
Н. МАТЮШИНА: Да. Но, конечно, это не музыкальная школа.
К. ЛУЧЕНКО: Ну да. Это тоже происки Николая, обязательная музыка?
Н. МАТЮШИНА: Не совсем. Скорее Николай здесь такая пострадавшая сторона, которая должна это обслуживать. Николай сейчас временно открывает другую школу. Точнее, развивает ее. Он открыл еще одну школу музыкальную тоже нашу в городе Порту в Португалии. Там была немножко другая идея.
К. ЛУЧЕНКО: То есть вы еще экспортировали. У вас теперь сеть музыкальных школ в Черногории и в Португалии.
Н. МАТЮШИНА: Да, но они абсолютно разные, по-разному устроены. И в Adriatic Open музыкальная школа действительно переплетена в очень многие связи и сложные механизмы: и какие-то праздники, которые может музыкальная организовывать или как-то участвовать, и концерты.
К. ЛУЧЕНКО: Сколько у вас там предметов? У вас фортепиано, скрипичные, духовые? И как это все устроено? Сколько их всего?
Н. МАТЮШИНА: В основном, конечно, это индивидуальные занятия. Это не групповые. Хотя есть ансамбль по гитаре. Это одно из самых популярных направлений. Это зависит от учителей. У нас те учителя, которые придут, если они владеют каким-то необычным инструментом, если на этот инструмент находятся желающие, то почему бы нет? У нас был кларнет, и на него ходили, например, заниматься учителя, а не дети.
К. ЛУЧЕНКО: И на вокал, я знаю, еще учителя ходят.
Н. МАТЮШИНА: Вокал очень популярен. Был организован такой несерьезный хор из непрофессиональных певцов. С этого года часть ребят выделилась в серьезный хор, стали профессиональными уже, захотели участия в конкурсах и обучаться более академичному пению, а часть осталась на джазовом таком исполнении, и появились тоже новые педагоги.
Но музыкальная школа, при всем том, что, казалось бы, такая глобальная история и огромная часть дополнительного образования, на самом деле является какой-то довольно маленькой частью всего того, что происходит. Потому что я прям настоятельно не хотела бы называть Adriatic Open школой, потому что это абсолютно не похоже на школу. Там слишком много всего, что нетипично для школы. Либо, если это называется школой, тогда это что-то…
К. ЛУЧЕНКО: Широкого профиля школа.
Н. МАТЮШИНА: Очень широкого профиля. Но невозможно отказаться ни от какого знания. Возможно, это по причине того, что практически в нашей школе, в образовательном центре, скажем так, или в этом пространстве творческом, довольно мало учителей, именно учителей, педагогов, которые имеют педагогическое образование или которые изначально были в этой профессии. То есть они пошли в нее как в свое призвание с самого первого дня.
Большая часть наших учителей – это эксперты в каких-то своих областях. Уже потом они стали педагогами, либо осознанно получив вторую профессию, либо так сложилась жизнь, либо у них стало получаться, либо интуитивно, как угодно еще. То есть у нас среди учителей есть действующие ученые-физики, филологи, кто угодно, но не учителя. Может быть, еще в этом какой-то секрет, да простят меня учителя.
К. ЛУЧЕНКО: Спасибо. Ссылка на сайт образовательного центра Adriatic Open будет в описании к этому видео. Не забудьте, пожалуйста, поставить нам лайк, подписаться на «Эхо». И те, кто живут вне России, пожалуйста, нам очень нужны ваши донаты, чтобы продолжать делать этот подкаст и все остальные подкасты. Встретимся с вами в следующий раз в подкасте «Как поступать».

