«Как поступать» с Ильёй Заславским: Можно ли получить хорошее школьное образование онлайн
Это зависит от школы, это зависит от состояния ребенка, это зависит от множества факторов, на самом деле, от страны, в которой они находятся, от языкового барьера. Некоторые языки дети осваивают легче, чем другие. И не наше дело говорить родителям, что они обязаны выбросить своего ребенка в местную деревенскую школу, где бы они ни оказались, запереть за ним дверь и не слушать, как он колотится обратно. Не всем легко с этим справиться…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
Краткое содержание
После Le Sallay
В апреле организация, управлявшая школами Le Sallay, обанкротилась прямо посреди учебного дня. Учителя собрали деньги и довели учебный год до конца. Заславский считает, что спрос на такую школу не исчез: семьям в эмиграции нужна школа, не привязанная к стране проживания. Урок из банкротства — никаких долгов и кредитов.
«В нашей школе никогда не было здания, стен, классов, а значит, её невозможно закрыть».
Как устроен «Платан»
Обучение смешанное: онлайн плюс четыре очные сессии в год в Сербии, куда могут доехать ученики из всех стран. Школа средняя, возраст учеников примерно от 10 до 16 лет. Группы собираются по уровню, а не по возрасту, и в каждой не больше восьми человек. Обучение начинается на русском, английского постепенно становится больше. Сейчас в школе 18 учеников из десяти стран и около 15 сотрудников.
Деньги
Полный год стоит 14,5 тысячи евро. Можно платить меньше, если сократить число очных сессий. Школа работает как некоммерческая: все доходы идут на школу, а стоимость обещают снижать по мере роста числа учеников. Инвесторы отказались вкладываться именно потому, что проект не приносит прибыли. Учителям, подчёркивает Заславский, нужно платить столько, чтобы на это можно было жить.
Кому подходит
Детям, которых отвергают другие школы, и семьям без постоянной страны проживания. Если ребёнок доволен местной школой, Заславский советует ничего не менять. Выпускники получают документы для поступления в старшие классы в Европе и США. Старшую школу откроют после государственной аккредитации.
Образование и ИИ
Хороших школ в России мало, потому что почти нет хороших педвузов. Заславский предупреждает, что перекладывание решений на ИИ может вырастить поколение, не умеющее решать самостоятельно. Он называет это «технофеодализмом». Натаскивание на тесты, по его словам, не образование: задача школы — вырастить человека, способного действовать самостоятельно.
Полная расшифровка
К. ЛУЧЕНКО: Здравствуйте! Это подкаст «Эха» «Как поступать», который мы делаем для того, чтобы помочь молодым людям и их родителям сориентироваться в возможностях образования за рубежом. Как мы и обещали в нашем прошлом выпуске, мы в этом сезоне решили расшириться и рассказывать не только о высших учебных заведениях, университетах, но и о школах. И сегодня мы разговариваем с одним из руководителей, создателей школы «Платан» Ильей Заславским. Здравствуйте.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Здравствуйте, Ксения. Большое спасибо, что позвали.
К. ЛУЧЕНКО: Но начнем мы не с рассказа о школе «Платан», а немножко издалека. Я думаю, что многие помнят большой скандал, который разразился в связи с закрытием, банкротством школ Le Sallay. Это произошло весной, в апреле, этого года, когда владельцы школы объявили о банкротстве, и фактически дети остались недоученными, а учителя остались без зарплаты. И Илья был одним из этих учителей.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Это правда.
К. ЛУЧЕНКО: Которые остались без зарплат, но не сдались и создали аж две новых школы. Вот одной из них занимается Илья. Давайте мы начнем с разговора о Le Sallay, об этой всей истории, об этом опыте. Потому что, казалось бы, не очень логично. То есть доучить детей – логично. Но начинать опять школу, которая работает по той же схеме, что и обанкротившаяся, звучит как слабоумие и отвага, честно говоря. Вот что вас сподвигло опять открыть школу смешанного формата?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Во-первых, спасибо вам за такую оценку. Во-вторых, я не думаю, что это совсем уж слабоумие. Может быть, немножечко отваги. Сподвигла нас убежденность в том, что потребность в такой школе не исчезла вместе со школой. Школа, в которой мы работали, была необходима в первую очередь ученикам и во вторую очередь родителям, которых в условиях эмиграции, в условиях хронически нестабильного мира становилось только больше.
Школа, в которой ребенок не привязан к стране проживания, в которой ученик может подключаться к своему уроку из любой точки мира, в которой, что бы ни произошло, где бы он сейчас ни жил, где бы ни были зарегистрированы его родители, как бы ни менялись его жизненные обстоятельства. Он знает, что в понедельник он может включить Зум и подключиться к уроку с теми же одноклассниками и теми же учителями и на следующий год, и на следующий год, его учебные годы будут, как мы надеемся, таким островком стабильности в этом несколько обезумевшем мире.
К. ЛУЧЕНКО: А как это вообще все произошло? Вот школа закрылась. Понятно, что вы между собой с родителями, с детьми, с учителями как-то это все обсуждали.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, да. Произошло это несколько внезапно. В общем, я не хочу пересказывать хронику этих событий. Их любой желающий может легко найти в сети. Организация, которая управляла двумя школами – Le Sallay Academy и Le Sallay Dialogue – обанкротилась. 26, если не ошибаюсь, апреля было об этом объявлено. И учителя Le Sallay Dialogue успели довести свой учебный день, а вот учителя Le Sallay Academy буквально перед началом 3-го урока, насколько я понимаю, узнали о том, что 3-го урока не будет и школы больше не будет. И дети узнали в тот же самый момент, и родители узнали в тот же самый момент. И это была ситуация абсолютно шокирующая, разумеется, для всех.
Самый большой шок был связан с тем, что ситуация абсурдная. Этого не может быть. Мы просто не можем не довести учебный год до конца. Мы не можем не проводить наши уроки. Потому что куда отправятся дети? Что значит школа закрылась? А детей куда девать?
Я понимаю, когда закрывается коммерческая организация, и вы выгоняете всех сотрудников. Вы выгоняете сотрудников, они идут искать другую работу. Потому что у сотрудников нет цикла, нет никакого периода, в который поступают на работу и потом целый год в ней работают гарантированно. А найти новую школу для ребенка в конце апреля – это безумие. Это практически невозможная задача. Стресс для детей запредельный. И подумать о том, что мы сейчас отправляем всех наших детей просто фактически без окончания учебного года, для многих из них без окончания девятого класса, то есть без нормальной аттестации…
К. ЛУЧЕНКО: Без бумажки.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Какие-то документы выпускные им были подготовлены, фактически табель оценок, ну вот чего они научили на конец апреля. И подумать о том, что это возможно, был совершенно фантасмагорически. И немедленный был консенсус. Учителя пришли к родителям, родители пришли к учителям, все пришли к администрации школы с одним и тем же разговором – о том, что нужно закончить учебный год, по-другому не может быть. Но заканчивать учебный год совсем на общественных началах и бесплатно было невозможно. Поэтому мы, учителя Диалога, и учителя Академии начали искать деньги для того, чтобы закончить хотя бы этот один учебный год. Нам удалось их найти.
К. ЛУЧЕНКО: При том, что родители заплатили до конца учебного года.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Разумеется. Да, абсолютно точно. И они согласились оплатить повторно вот эти оставшиеся два месяца работы фактически. Те из них, кто мог себе это позволить. И мы смогли найти внешнюю помощь, не спонсорскую, пожертвование фактически, потому что никакой рекламы наших спонсоров нам размещать не пришлось.
К. ЛУЧЕНКО: Донаты.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, да, да.
К. ЛУЧЕНКО: Кстати, не забывайте те, кто живет за рубежом, донатить «Эху».
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Абсолютно точно. Это в ваших интересах. И мы довели этот учебный год. Пусть мы не смогли провести последнюю очную сессию, разумеется, но смогли провести хотя бы онлайн выпускной. Мы смогли хорошо попрощаться с нашими учениками. И одна из последних вещей, которую мы им сказали на прощание, это то, что в нашей школе никогда не было здания, не было стен, не было классов, а значит, ее невозможно закрыть, потому что нету никакого пространства, которое было бы закрыто, куда больше нельзя попасть.
К. ЛУЧЕНКО: То есть у вас нечего отнять.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Совершенно верно.
К. ЛУЧЕНКО: Удобно.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: И, как оказалось, нам, в общем, перефразируя классика, нечего терять, кроме наших долгов. Проблема, которая погубила предыдущее юрлицо, была связана с долговой нагрузкой, накопленной за годы предыдущей работы. Из этого нам нужно было извлечь свои уроки. И одна из важных вещей, которые мы поняли, это то, что окончание учебного года не означает, что мы тоже можем все разойтись по своим углам или даже хотим. На самом деле, можем, конечно, теоретически. Учителя могли разбежаться. Но у нас не было такого желания.
У многих моих коллег было желание продолжать работать вместе. Не в последнюю очередь потому, что есть сомнение в том, что где-то в другом месте мы найдем других таких коллег, другой такой коллектив, с которым можно будет делать вот эти вещи. Потому что вещи, которыми мы занимались в предыдущей нашей школе, и вещи, которыми мы занимаемся сейчас, уже на новом уровне, это, надо сказать, высший педагогический пилотаж. Это работа с детьми, от которых регулярно отказываются в других школах по самым разным причинам. Это работа с детьми очень одаренными и привычно отстающими в одном учебном коллективе. Это инклюзивная работа. И это достижение очень высокого академического уровня. Все в рамках одного учебного процесса. Это те вещи, которые не очень часто встречаются.
К. ЛУЧЕНКО: А как этого всего можно достичь онлайн? Со сложными детьми работать, не имея к ним физического доступа, – это как-то звучит утопически.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Вы знаете, практика показывает, что ребенка не обязательно трогать для того, чтобы его учить. Иногда, может быть, этого стоит избегать. Есть много разных подходов к обучению онлайн. Практика, на самом деле, довольно большая. Но справедливо скажем, что есть трудности в работе онлайн. Поэтому наша школа работает по смешанному типу. Четыре раза в год мы собираем своих учеников на офлайн-сессии, очные сессии. Сейчас мы собираем их в Сербии, просто потому что это страна максимально доступная для всех наших учеников. Сейчас у нас учатся дети из, если не ошибаюсь, 10 или 11 стран. И все могут добраться до Сербии.
К. ЛУЧЕНКО: В Сербии нет виз для граждан России, Белоруссии и многих других стран.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Украины, да.
К. ЛУЧЕНКО: Украины, понятно. И в Сербию летают прямые самолеты, например, из России, что довольно удобно.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Совершенно верно. Поэтому мы собираемся здесь. И это позволяет детям добрать то, чего очень не хватает в онлайне, а именно активной социализации. У школьника должны быть друзья. Это жизненно важно, особенно для подростка. Мы средняя школа. У нас учатся дети, как бы мы сказали для обычной школы, с 5-го по 9-й класс. У нас нет классной системы в этом понимании, но возрастная наша аудитория примерно такая: от 10 до 16 примерно. Хотя справедливости ради верхней границы у нас не существует в этих условиях. У нас учились дети и 17 лет, и сейчас учатся.
Я подозреваю, что одному из наших учеников исполнится 18 все еще в нашей школе, потому что, если молодому человеку исполнилось 18, это не значит, что его надо выгонять из школы до того, как он получил образование. Такое, во всяком случае, наше убеждение. Он не виноват в том, что ему столько лет, что он в таком году родился. А эмиграция ударила по детскому образованию довольно сильно. У нас были ученики, которые пропустили два года обучения из-за того, что родители были вынуждены постоянно переезжать. И есть ученик, который пропустил чуть меньше четырех лет школьного обучения.
К. ЛУЧЕНКО: Ничего себе.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: И вынужден сейчас догонять. Это не его вина. И лишать его этих жизненно важных учебных лет нам кажется совершенно несправедливым. Главное – обеспечить комфортную работу. Если он (или она) оказывается в учебной группе с детьми на 4 года младше – значит, это наша работа сделать так, чтобы они могли комфортно работать вместе.
К. ЛУЧЕНКО: То есть у вас разновозрастные дети?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, конечно.
К. ЛУЧЕНКО: И на каждом предмете это может быть другая группа?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Совершенно верно.
К. ЛУЧЕНКО: Нет такого привычного школьного класса. Они на каждый предмет собираются в какие-то отдельные группы, и там могут быть дети разного возраста.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Абсолютно точно.
К. ЛУЧЕНКО: И один и тот же ребенок может быть в какой-то продвинутой математике, где все его старше, и в какой-нибудь истории ознакомительной, где все его…
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Хуже того, он может быть в продвинутом английском, где все его младше. Или в продвинутой математике, где все его младше или он со всеми одного возраста. Возраст для нас не является фактором. В средней школе он, по нашему опыту, не является определяющим. Он влияет, разумеется, на то, на что способен ребенок, насколько хорошо он регулирует себя, насколько легко ему заниматься самодисциплиной, организовывать собственную учебную жизнь. Но на уроке это задача учителя – организовывать учеников, вне зависимости от их происхождения, уровня подготовки или возраста, чтобы все они могли успешно работать.
Я слышу сам себя и подозреваю, что зрители наши слушают и думают, что это все звучит слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. Есть вещи, которыми приходится жертвовать. В нашем случае это размер учебной группы. Такую сложную педагогическую работу с классом в 25 человек вести невозможно. В массовой школе это было бы сделать нереально. И требовать такого уровня от учителей массовой школы абсурдно. В наших учебных группах не больше восьми человек. Мы жестко ограничили это количество. Потому что если мы набираем больше детей, то мы перестаем быть способны обеспечить все остальное, обеспечить то качество, которое мы обещаем родителям наших ученикам.
К. ЛУЧЕНКО: Восемь. Это довольно скучно, когда у тебя в классе всего семь одноклассников. Так себе выбор для дружбы.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Вам бывает скучно разговаривать с одним человеком?
К. ЛУЧЕНКО: С кем-то бывает.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Бывает. Бывает скучно в компании из 50 человек?
К. ЛУЧЕНКО: Взрослые люди – это немножко другой расклад.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Вы правы абсолютно, взрослые люди, по моему опыту, намного скучнее. В компании с восемью подростками, по моему опыту, скучно не бывает практически никогда. Если вам скучно в этой компании, причина может быть только одна, по моему мнению, – это вы скучный человек. Потому что дети безгранично заинтересованы в себе, в других людях, в мире вокруг. Нужно прилагать немалые усилия для того, чтобы отбить у ребенка интерес к миру.
И это, к несчастью, происходит. Мы имели дело с детьми, которым в предыдущих школах отбили всякий интерес к окружающей действительности, приучили к тому, что окружающая действительность опасна, враждебна и общаться с ней нельзя. И потом вернуть ребенка в его здоровое, природосообразное состояние вот этого любопытства довольно нелегко, потому что он просто перестал доверять миру. Но не невозможно. И это то, что нас интересует, меня в крайнем случае, профессионально интересует больше всего.
Меня как педагога всегда больше всего интересовали не дети, демонстрирующие запредельную успеваемость сразу, не самые одаренные, не опережающие развитие, а те, кому нужна большая помощь. Потому что одаренные и опережающие в развитии уже одарены и опережают. Им, главное, не мешать. А есть люди, которым нужна профессиональная педагогическая помощь, чтобы раскрыть свой потенциал, чтобы добиться того результата, которого они могли бы добиваться. И вот этим детям нужна помощь высококлассных педагогов.
У меня была счастливая возможность поработать в школах еще в России, где занимались довольно суровым отбором детей, оставляли только самых работоспособных, самых мотивированных, самых дисциплинированных, самых одаренных. И там я проработал чуть меньше года учебного. И это было замечательно. Был санаторий.
К. ЛУЧЕНКО: А что за школа?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Это был химический лицей в Москве. Прекрасное учебное заведение с выдающейся репутацией, которое по праву гордится тем, что 100% их выпускников поступают в те вузы, в которые хотят, любые. Я видел этих выпускников. В смысле, я видел этих учеников. Я видел 6-классников тамошних. Их шестиклассники могут поступить в большую часть вузов, в которые им вздумается, в которые бы им захотелось.
Но к концу этого периода работы я так и не ответил себе на вопрос, зачем я там нахожусь. Потому что я этим детям вообще не нужен как педагог. Там можно было бы на уроке открыть класс, взять учебник, швырнуть его туда внутрь, просто как кусок мяса пираньям, и они вокруг этого учебника «вр-вр-вр!», и просто обрывки бумаги летят в разные стороны. Им не нужна особенно руководящая и направляющая функция педагога.
А вот дети, которых обзывают всякими словами типа «троечник», дети ленивые, дети незаинтересованные, недисциплинированные – это дети, которым не оказали нужную педагогическую помощь вовремя. И вот с этими людьми мне интереснее всего работать. Потому что там и прогресс, во-первых. С чисто эгоистической точки зрения моей, мне хочется видеть результаты своего труда. И там прогресс очевидный. Каждый прорыв, каждый момент осознания собственной субъектности ребенком, то есть осознания себя как активного деятеля в процессе собственного научения: «Оказывается, то, что происходит со мной в школе, зависит от меня тоже, а не только от того, добрые у меня учителя или злые».
Знаете слова, которыми дети часто описывают? Вот учительница у тебя какая в школе? «Она добрая. А эта учительница злая». Что это означает? Бьет, ест? Ребенок, особенно маленькие дети, не может выразить этого в педагогических терминах. А на самом деле это означает разницу между учителем, который позволяет ребенку почувствовать себя деятелем в классе, и учителем, который хочет превратить детей в объекты своей работы, в инструменты, орудия. Такие дети, которые мешают.
Я не знаю, были ли вы когда-нибудь в учительской в каникулы. И там сидят учителя, заполняют какие-то там журналы, тетрадочки, все. И какой-нибудь учитель обязательно вздохнет так с удовлетворением и скажет: «Как же хорошо в школе, когда нет детей». Вот этого человека нужно гнать взашей сразу, немедленно. Если, дорогой зритель, вы узнали себя, задумайтесь об этом.
К. ЛУЧЕНКО: Да ладно, мы тоже всегда шутим, что студенты очень мешают нам администрировать высшее образование.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Вот-вот-вот. Администрировать-то может быть. К администраторам какие претензии? Администраторы – люди, делающие черную работу.
К. ЛУЧЕНКО: Поправка на живого человека – это всегда проблема.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Самую-самую тяжелую работу. С них спроса никакого. Но вот эта попытка изъять ребенка из школы, избавиться от него, потому что он мешает, это не просто контрпродуктивно, это преступно.
Когда находишь коллег, которые разделяют с тобой это профессиональное чувство, и которые в состоянии поддерживать этот уровень работы на регулярной основе, и которые демонстрируют те результаты, которые демонстрировали мои коллеги, то расставаться с ними болезненнее, чем расставаться с родиной в результате внезапной эмиграции. Хотелось сделать все возможное, чтобы это не произошло.
К. ЛУЧЕНКО: Вот возвращаясь. Я вот тоже хотела вернуться на землю, так сказать. У Le Sallay была… Хотела сказать, понятная схема. Потом выяснилось, что она была совершенно непонятной, пока не обанкротилась. Но тем не менее, там были создатели, которые привлекали некоторый наблюдательный совет, или как там это называлось, то есть людей, которые спонсировали это все. Помимо всего прочего, довольно дорого стоило обучение. По крайней мере, в одной из этих школ. Да и во второй, в общем, тоже недешево. Но там были какие-то огромные суммы, которые платили родители за эту Le Sallay Academy, которая стоила 20 с лишним тысяч евро. И это не считая наличия спонсоров. И то обанкротились.
Вот остались вы вашим уникальным педагогическим коллективом без вот этого вот нетворкинга среди спонсоров, насколько я понимаю, с пониманием, что никаких 20 тысяч евро с учеников вы брать явно не можете, потому что это будет некоторый перебор. И как вы с этим всем справились? Неужели вот эта школа, которая вот такого смешанного обучения для таких там сложных, интересных детей, которой необходимо содержать весь этот уникальный педагогический коллектив, неужели она может выжить? Как вы это все организовали, по крайней мере в начале?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Это очень хороший вопрос, Ксения. Это действительно рискованное предприятие. У нас нет гарантий, что это предприятие будет существовать долго. Мы не можем гарантировать, что школа сможет проработать следующие 10 лет. Нам бы очень хотелось. Но у нас есть твердая убежденность в том, что мы можем проработать минимум один учебный год.
К. ЛУЧЕНКО: Это очень большой горизонт планирования по нынешним временам.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Еще бы. Слабоумие и отвага, как вы уже сказали. Мы убеждены, что, во-первых, есть наши ученики, которые хотели продолжать с нами работать. И для них этот один учебный год может означать очень многое. Даже если нам получится купить у энтропии, у хаоса и смерти один учебный год, то это уже будет хорошо. Мы будем считать, что мы сделали хорошее дело, и можно будет оглядываться на это с гордостью.
Но, в принципе, в том, чтобы такая школа жила, существовала как самоокупающийся проект, нет ничего невозможного. Дорого или недорого обучение – вопрос субъективный. Мы живем в мире такого разрыва в доходах между разными слоями населения, что то, что дорого нам с вами, не является вообще процентами в расходах других людей. Но нет никакого желания превращать это в элитную школу для самых состоятельных граждан. Вопрос скорее в том, как собрать деньги, плавающие в пространстве, как привлечь их наконец-то к чему-то полезному и осмысленному.
Во-первых, есть спрос. У нас есть ученики. У нас есть родители, которые очень хотят, чтобы их дети учились в нашей школе, чтобы их дети могли получать высококачественное образование, не убиваясь за это дело. Если совсем сводить к одному предложению наш питч, то он выглядит примерно так: вы можете получить хорошее образование, и ваш ребенок не захочет наложить на себя руки к концу этого процесса.
К. ЛУЧЕНКО: Да, это мощный, конечно, стимул – сочетание этих двух факторов.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Именно так. Есть спрос. У нас есть предложение. Вопрос в том, сможем ли мы найти достаточные средства на это. Мы расписали наш бизнес-план. Мы рассчитываем на полную самоокупаемость. Мы не берем долгов, мы не берем кредитов, извлекая уроки из ошибок предыдущих поколений, оглядываясь с благодарностью, но опаской на то, что было сделано до этого. И это наша принципиальная позиция. Мы работаем по принципу некоммерческой организации. Все деньги, заработанные школой, тратятся на школу и только на школу. На сайте нашего проекта, если вы зайдете, можно посмотреть, среди прочего, наш commitment, нашу готовность к тому, чтобы снижать стоимость обучения по мере увеличения количества учеников.
К. ЛУЧЕНКО: Ссылка на сайт будет в описании к этому выпуску. Ставьте лайк, не забывайте.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Жмите на колокольчик, подписывайтесь на канал «Эхо». Поэтому мы не заинтересованы в том, чтобы забирать деньги из школы. Этот проект не создан как коммерческий. Это не бизнес. Я вел разговоры на раннем этапе. Я вел разговоры с потенциальными инвесторами, которых я пытался привлечь к этому проекту. И это был замечательный разговор с весьма состоятельными людьми, с которыми меня свели и которым я пытался продать идею поучаствовать в проекте. И я рассказал им подробно о школе, о том, что мы хотим делать.
Они ушли подумать, вернулись и сказали: «Вы знаете, Илья, спасибо вам огромное за разговор. Это был, возможно, они из лучших питчей, которые мы слышали, такой обстоятельный, очень хороший. И вы люди такие прекрасные. То, чем вы занимаетесь, нам так нравится. Таких школ ужасно не хватает. Я так жалею, что у моих детей не было такой школы. Поэтому денег мы вам не дадим». Я говорю: «Почему?»
Они говорят: «Понимаете, мы в бизнес вкладываемся, а вы не бизнес, потому что вы не хотите прибыль получать. Поэтому денег у нас не берите ни в коем случае. Если у нас денег возьмете, мы будем пытаться из вас бизнес делать, и мы все испортим у вас. Поэтому денег не берите. Если кто-то другой будет предлагать, тоже отказывайтесь. Если кто-то вам будет обещать деньги, вы приходите к нам сначала, мы вам скажем: ни в коем случае».
К. ЛУЧЕНКО: А есть-то вам что, если денег-то нигде не брать?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, это другой разговор. Вот просто так давать денег они не были готовы, но очень рады тому, что такие люди, как мы, на свете существуют. Поэтому мы написали свой бизнес-план из расчета на то, что мы живем от доходов, которые получает школа.
К. ЛУЧЕНКО: То есть на те деньги, которые платят родители.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Совершенно верно.
К. ЛУЧЕНКО: И если родители состоятельные хотят школу отблагодарить, они могут пожертвовать какую-то сумму сверх платы за обучение.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Я бы даже сказал, для этого не обязательно быть родителем. Если любой желающий хочет помочь нашей школе, то он может это сделать очень легко. Мы планируем в ближайшее время зарегистрировать буквально некоммерческую организацию, чтобы помочь нашим потенциальным жертвователям еще и снизить свою налоговую нагрузку в странах, в которых они находятся. Ну, в зависимости от местного налогового законодательства.
К. ЛУЧЕНКО: А это, кстати, хитро придумано.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Это не хитро. Это очень логичная схема.
К. ЛУЧЕНКО: В смысле это логичный шаг, который мало кому приходит в голову.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Это само по себе не панацея, потому что практика показывает, что люди, которые имеют свободные деньги и знают о том, что через НКО можно уходить от налогов, пользуются этим для того, чтобы оставлять эти деньги в основном себе. Но не все так ужасно. Мы все еще верим в то, что на свете есть люди, которым не безразлично, на что их деньги тратятся.
К. ЛУЧЕНКО: И сколько сейчас стоит учебный год или месяц, как вы считаете?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Наш учебный год сейчас стоит 14,5 тысяч евро для детей, которые поступают на полный пакет обучения, то есть учатся с нами весь год и приезжают на четыре очных сессии. У нас есть ученики, которые не могут позволить себе такую сумму сразу. Во-первых, ни с кого из наших родителей мы не просим всю сумму вперед. Но есть ученики, которые не могут позволить себе такую сумму за год обучения. Одна из самых больших статей расходов для нас – это очные сессии. И если родители не могут позволить себе всю сумму, мы уменьшаем количество очных сессий, на которые ребенок может приехать, или они учатся онлайн совсем на постоянной основе. Но если ситуация меняется, если у родителей появляется возможность в течение года приобрести очную сессию, то мы очень рады этому обстоятельству. Мы всегда рады видеть наших учеников лично. Нам намного приятнее так.
К. ЛУЧЕНКО: 14 тысяч в год – это чуть больше тысячи в месяц получается на 12 месяцев, а не на учебный год.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Потому что школа работает 12 месяцев, а не 9.
К. ЛУЧЕНКО: А, вы 12 месяцев работаете?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: В смысле не как школа. Учителя продолжают работать. Мы хотели бы обеспечивать нашим учителям полный социальный пакет, а для этого нам нужны деньги.
К. ЛУЧЕНКО: Это стоит примерно столько же, сколько стоят школы с IB программами, например, на Кипре или в Испании.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Это правда. Да, абсолютно точно. Есть на свете онлайн-школы, которые стоят, например, 5 тысяч евро в год или даже меньше. И нам нередко задают вопрос: за что такие деньги? Во-первых, разница между онлайн-школой и школой смешного обучения довольно большая. Очная сессия – это большое событие в жизни нашего ученика. Потому что там происходят не только уроки, не говоря уже о его социальной жизни, которая загорается заново четырежды в год. Возможность иметь живых друзей, а то и находить свои романтические отношения первые. Такое тоже с нами случалось. Не с нами, точнее, а с нашими учениками.
К. ЛУЧЕНКО: Важное уточнение.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Давайте подчеркнем. Это важно для ребенка. Но там проходит и так называемая внеакадемическая работа. Дети работают с нашим психологом. Дети работают с внеакадемической службой, которая проводит мероприятия на повышение социальных навыков, знакомство и анализ объектов популярной культуры. Они смотрят фильмы, обсуждают их. Они читают книги, они играют в игры. Они проходят через довольно серьезную работу с высококвалифицированными взрослыми, специалистами неформального обучения. И все это в онлайне делать было бы если невозможно, то очень-очень непросто. Поэтому отличие наше от просто онлайн-школы, на самом деле, довольно большое.
И даже если мы сравниваем себя с школами очными, как, например, IB школы на Кипре, то отличие наше тоже довольно существенное. Вам трудно посещать кипрскую школу, если вы не находитесь физически на Кипре.
К. ЛУЧЕНКО: Практически невозможно.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да. Может быть, я не знаю, если вас ждет вертолет каждое утро, который отвозит ребенка туда и обратно, то, может быть, такие шансы и существуют. И, кроме того, есть и такие школы, но вряд ли в вашем классе будет 6-7 детей. С большей вероятностью будет 10-12-15 детей. И объем внимания, который достается каждому из них, обратно пропорционален численности. Разумеется, учитель все еще один на класс. Если родителям хочется индивидуального подхода к обучению каждого ребенка, то для этого нужно пространство, нужен воздух, нужно место. Если это место все забито другими детьми, то оно становится дефицитным.
Я всегда говорю о том, что если пересчитать нашу стоимость на количество человеко-часов профессиональных, потраченных на каждого ребенка, то наши ученики получают существенно больше профессионального внимания, чем учащиеся большинства других средних школ.
К. ЛУЧЕНКО: И сколько у вас сейчас учеников?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Сейчас у нас 18 учеников.
К. ЛУЧЕНКО: То есть вот у вас открылся первый учебный год полноценный.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да. У нас 18 человек.
К. ЛУЧЕНКО: 18 учеников.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Для наших зрителей, которые немедленно начали в голове подсчитывать, сколько денег мы заработали. Не все из них учатся по полной цене. Среди них есть, например, дети, которым оставался доучиться один год в одной школе Le Sallay, и которые там учились по стипендиям, и которых мы просто не могли бросить. Нам совесть не позволила. Нам хотелось помочь им закончить среднюю школу нормально. И сейчас они учатся фактически за наш счет. Небольшое количество из них учится без очных сессий, потому что это сумма, которую они не могут себе позволить пока что.
Если у нас появится возможность найти дополнительное финансирование, эти деньги пойдут на то, чтобы все они учились по полной программе буквально, чтобы те, кто не могут позволить себе полное обучение, получили пакет полного обучения, спонсируемый кем-то другим.
К. ЛУЧЕНКО: А если их сейчас 18, сколько классов? Какой класс у вас?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Трудно посчитать. Мы средняя школа. Формально с 5-го по 9-й.
К. ЛУЧЕНКО: Понятно. И они из разных стран?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, из десяти разных стран.
К. ЛУЧЕНКО: Включая Россию?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Включая Россию. Спрос из России со временем растет. По мере того, что происходит со школьным образованием в России, родителей, которые хотели бы, чтобы их дети учились не в казарме, имеют такую фантазию своеобразную, становится больше. И мы никак не закрываемся от российских граждан. Ничто не останавливает нас. Единственное, что мешает им – это российское государство.
К. ЛУЧЕНКО: Да, вот как они это оформляют? Они уводят детей на домашнее обучение?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, совершенно верно.
К. ЛУЧЕНКО: И сдают аттестацию в российской школе.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Абсолютно точно.
К. ЛУЧЕНКО: А учатся у вас. А какую бумажку они получают после 9-го класса?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Те из них, кто находится на домашнем обучении, получают бумажку от своей школы, когда они сдают экзамен.
К. ЛУЧЕНКО: Это понятно. А те, которые не учатся в российской системе?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Они получают наш полный пакет документов, необходимый для поступления в любые старшие классы в Европе или в США, в общем, во всем англоязычном мире. Потому что в подавляющем большинстве стран мира школьное образование гарантировано Конституцией и ребенка не могут не взять в старшие классы. То есть там не должно быть никакого документа об окончании средней школы. Необходимо досье, личное дело: успеваемость за предыдущие годы, портфолио, выполненные проекты.
Некоторые школы требуют разных вещей. У нас были ученики, которым, например, нужно было поступать в израильские школы. И там для поступления была важна, помимо академической успеваемости, еще и внеакадемическая активность: участвовал ли ребенок в благотворительности, какие его спортивные успехи. Мы немедленно принялись за то, чтобы документировать…
К. ЛУЧЕНКО: Особенно спортивные успехи онлайн.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Документировать каждую игру в Ultimate Frisbee и футбол, которая проходила на очных сессиях. Потому что если бы это, опять же, была только онлайн-школа, то тут мы ничем не смогли помочь, кроме разве что его успехов на сайте chess.com. Вот со спортом было бы сложно.
К. ЛУЧЕНКО: Спортивные достижения в шахматах.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: А так, у нас есть спорт замечательный. Наша директор Катя Голдобина ведет урок физкультуры на очных сессиях. Она после перерождения школы присоединилась к преподавательскому составу, с чем я ее поздравляю. Она теперь одна из нас и познает все радости педагогической работы лично, а не только как администратор.
К. ЛУЧЕНКО: А сколько у вас учителей? Вообще состав команды. Сколько человек на 18 детей сейчас?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Нас сейчас чуть меньше, чем учеников. Потому что, повторюсь, те результаты, которых мы добиваемся, невозможно достичь без нужного количества профессионалов. И еще один ответ на вопрос о нашем ценообразовании. Профессионалы должны стоить дорого. Мы платим зарплату нашим учителям такую, на которую можно жить в тех странах, в которых они проживают. По-другому мы не представляем себе, как можно работать. Содержать, давайте высокопарно говорить, гуманистический, человекоцентричный образовательный проект на рабском труде кажется нам абсурдным.
К. ЛУЧЕНКО: Так не работает.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Это не может сходиться, не должно. Мы не можем эксплуатировать наших учителей, их заботу о детях и просто доброту личную и покладистость. Неприлично. Потому что о чем мы можем разговаривать потом с детьми на уроках? Я вот веду обществознание в нашей школе фактически, social studies. Как я могу рассказывать детям об устройстве общества, о социальном контракте, о взаимных обязанностях, в том числе, работодателя и работника, если бы наши сотрудники были вынуждены перебиваться с хлеба на воду, не получая нормальную зарплату? Невозможно. Это требует денег.
К. ЛУЧЕНКО: То есть у вас 18 учеников. Примерно…
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Чуть меньше. Я не знаю, как именно посчитать команду, потому что некоторые учителя работают с нами круглый год, часть работает с нами на очных сессиях эксклюзивно. Поэтому мне трудно назвать точно. Давайте так, вокруг 15 человек занято.
К. ЛУЧЕНКО: Ну да, примерно поровну.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, почти. Хотелось бы, чтобы этот баланс разбалансировался немножечко. Хочется, чтобы было больше учеников.
К. ЛУЧЕНКО: А из других стран вот дети, которые приезжают, ведь очевидно, что в большинстве стран обязательно местное школьное образование – это очная школа, которая занимает кучу времени, сил и всего остального. Как им удается? Или они из тех стран, где можно тоже попасть между струйками?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: По вашему вопросу я могу перечислить те страны, в которых вы, возможно, проживаете. Я бы не сказал, что это большинство.
К. ЛУЧЕНКО: Западная Европа вся примерно.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Есть суровые требования в Германии, Португалии, Испании.
К. ЛУЧЕНКО: Во Франции.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Во Франции они не такие суровые, как в Германии. Там с этим чуть проще. И в скандинавских странах. Ну вот в больших европейских странах.
К. ЛУЧЕНКО: В Великобритании, да.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Но Европа не заканчивается на большой пятерке, давайте скажем так. У нас есть ученики из Англии, у нас есть ученики из Франции, у нас есть ученики из балканских стран, из Турции, из Греции, добавлю я из уважения к грекам, которые иногда пытаются утверждать, что они не на Балканах живут. Так что много все еще стран в Европе. У нас была ученица из Испании, мама которой находила какие-то уже практически пограничные способы прятать своего ребенка от системы образования. Мы не рекомендуем кому бы то ни было нарушать законы страны, в которой вам удалось закрепиться. Это дурная практика. Но есть такая возможность.
К. ЛУЧЕНКО: Я сейчас даже не про нарушение законов, а про то, что это все-таки важный метод встраивания вообще в социум, в общество. Мне кажется, родители, которые отдают вам детей, либо у детей там совсем с мотивацией, с психологическим состоянием не очень хорошо (и это то, что нужно срочно спасать, а потом уже думать обо всем остальном), либо они не собираются задерживаться в тех странах, в которых они сейчас находятся. Потому что, если человек переехал вдолгую, и ребенок там собирается дальше идти в университет в этой стране или как-то вообще юридически там закрепляться, повышать свой легальный статус, ему, конечно, надо ходить в местную школу, чтобы просто в общество вписываться. Или нет?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Давайте скажем так. Родители в первую очередь озабочены благополучием своего ребенка здесь и сейчас. Большинство переехавших из России так или иначе с детьми школьного возраста обычно пытаются встроить ребенка в школьную систему местную, для того чтобы он адаптировался, для того чтобы он учил язык, наращивал социальные связи местные.
Не у всех это легко получается. Это зависит от школы, это зависит от состояния ребенка, это зависит от множества факторов, на самом деле, от страны, в которой они находятся, от языкового барьера. Некоторые языки дети осваивают легче, чем другие. И не наше дело говорить родителям, что они обязаны выбросить своего ребенка в местную деревенскую школу, где бы они ни оказались, запереть за ним дверь и не слушать, как он колотится обратно. Не всем легко с этим справиться.
Если вам удалось найти местную школу, в которой ребенок благополучно учится, адаптировался и успешен в своем обучении – это прекрасно, это очень здорово. К нам приходили периодически люди с вопросом: «А не стоит ли нам отдать своего ребенка в вашу школу?» И первый мой вопрос всегда: «А как хорошо он учится? Вы удовлетворены своей нынешней школой? Ребенок доволен своей школой? Если он доволен, ни в коем случае. Ни в коем случае ничего не меняйте. Пускай ребенок благополучно учится».
Есть дети, которые не живут ни в какой стране, потому что их родители не знают, где они будут жить дальше. У нас есть буквально ученица, которая прожила последние пару лет на яхте, на лодке, переезжая из одного порта в другой, потому что это была единственная возможность для ее родителей вообще где-то находиться. Они не могли на твердую землю выйти. К какой местной школе они должны? К школе Нептуна они могут привязаться? Для них это была единственная возможная опция. Представьте себе, каково ребенку это переносить.
К. ЛУЧЕНКО: Какая потрясающая история. Звучит как завязка какого-то романа про девочку, которая жила на яхте.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Я надеюсь, что в том числе с нашей помощью у этой истории будет достаточно счастливая развязка.
К. ЛУЧЕНКО: С хэппи-эндом.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Чтобы потом участники ее могли написать об этом веселую, увлекательную книжку. Но да, есть родители, которые не знают, где они будут жить завтра. Даже сейчас. Есть родители, которые хотели бы, чтобы их дети учились не в той стране, в которой они сейчас живут. Например, вы приезжаете в страну, и вы недовольны местной системой образования. Вы планируете, что ребенок будет поступать в высшее учебное заведение в Англии, во Франции или в Германии куда бы ни было. И ему для этого нужно получить хорошее базовое образование и подтянуть свой английский язык. Если вы в этот момент физически находитесь в Турции или в Тунисе, или в Черногории, то… Черногория, может быть, не лучший пример. Здесь достаточно большая диаспора и можно найти местную школу.
Но если у вас нет возможности найти физическую школу, в которой ребенок мог бы, не теряя время на языковую адаптацию, учиться на высоком уровне и на выходе имел бы свободный английский язык, то наша школа – это лучшая, скажу я нескромно, опция. Потому что это наша, на самом деле, цель. Наша задача – подготовить детей к тому, чтобы они могли поступить в любой старший класс. В предыдущие годы выпускники наши поступали в high schools во Франции, в Англии, в Соединенных Штатах, в Новой Зеландии.
К. ЛУЧЕНКО: Но это ученики Le Sallay.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, да, да, совершенно верно. Я бы хотел хвастаться выпускниками «Платана», но наш первый учебный год только начался и, даст бог, раньше времени не закончится. Поэтому будут выпускники наши – будут хвастаться ими. Я могу говорить только о своих учениках, о тех, кого я лично учил. И я знаю, что были мои выпускники, которые поступали. Была ученица у меня, которая поступила с легкостью в новозеландскую школу. Через весь мир родители переехали вслед за ней. Она проучилась там два месяца и вернулась назад в Европу со словами, что это тоска зеленая и уровень новозеландской школы ее абсолютно не устраивает, там нечего делать, там так скучно.
К. ЛУЧЕНКО: Она сама себе это придумала?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Она посидела в 10-м классе в новозеландской школе.
К. ЛУЧЕНКО: В смысле туда-то она переехала по собственной инициативе.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, конечно.
К. ЛУЧЕНКО: Потрясающе.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Когда наши ученики сейчас после закрытия Le Sallay начали поступать в другие школы, в том числе европейские, мы выдавали полный пакет документов, в том числе контактные данные наши, потому что мы понимали, что наши дети приходят со странной датой окончания учебы – 26 апреля.
К. ЛУЧЕНКО: Да, где учебный год обычно до конца июня.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Абсолютно верно. И мы были готовы к тому, что нужно будет объяснить местной администрации, почему такие странные документы. И к нам начали приходить запросы от администраций этих школ, но только не с требованиями объяснить, что произошло, а с требованиями объяснить, откуда такие дети. Два наших выпускника пошли во французский католический колледж. И директорка колледжа написала нашей директорке с вопросом: «Я никогда не слышала о вашей школе и никогда не видела таких детей. Объясните, пожалуйста, откуда вы взялись?» И пришлось объяснять, что вы никогда не слышали и больше не услышите, потому что наша школа закрылась, к несчастью. Но в том числе из-за таких отзывов было понятно, что мы не можем просто разойтись, эту практику нужно продолжать.
К. ЛУЧЕНКО: А почему нет старшей школы? Почему только до 9-го класса?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Для старшей школы нам нужна аккредитация и государственное лицензирование, чтобы выдавать диплом об окончании школы. Для этого нам нужно привязаться к какому-то государству. Мы планируем это сделать. Это требует большего времени. А у нас наши дети не могли ждать.
К. ЛУЧЕНКО: То есть у вас есть какой-то план развития в эту сторону.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, абсолютно точно. Мы планируем получить аккредитацию, в том числе государственную. Мы успели перед самым банкротством Le Sallay Studies получить аккредитацию международного агентства Cognia, старейшей независимой негосударственной компании, которая оценивает качество школьного образования. В течение уже больше ста лет они ездят по школам и оценивают их по своей 400-балльной шкале. И вот Le Sallay Studies незадолго до своего закрытия начала этот процесс. Мы успели пройти аккредитацию.
К. ЛУЧЕНКО: По наследству это не передается, видимо.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Нет, к сожалению. Юрлицо забирает с собой в могилу все, что оно получило. Но нам приятно вспоминать, что вот Le Sallay Academy в тот момент получили за год до нас и вошли в, если память не изменяет, топ-13% лучших школ по оценке Cognia в их собственном рейтинге. И на следующий год Dialogue получил, мы вошли в топ-10% их лучших школ. Поэтому, опять же, ну разве можно разогнать такой педагогический коллектив? Как-то перед вселенной неловко.
К. ЛУЧЕНКО: Образование по-русски?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Образование на двух языках. Мы начинаем обучение с русского языка, постепенно увеличивая объем английского, пока наши выпускники не переходят на полностью англоязычное обучение.
К. ЛУЧЕНКО: То есть вы, например, можете вести историю по-английски?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Yeah, that’s what I do. Yes. Я веду историю и social studies на английском, потому что мои выпускники потом будут, учиться скорее, всего на английском. И даже если ребенок уходит от нас раньше по разным обстоятельствам, мы хотим, чтобы он хотя бы узнавал ключевые предметные термины в каждом новом классе, в который он придет. То есть если он не говорит свободно на английском, то он хотя бы должен знать, как по-английски будет сложение, вычитание, переменная и уравнение, чтобы, глядя на задание, он хотя бы понимал ключевые слова и мог понять, чего от него хочет учить.
К. ЛУЧЕНКО: А вот вы все время говорите про этот уникальный педагогический коллектив. Это действительно звучит так, что это и есть ваше главное достояние. Мы периодически сейчас обсуждаем, что могло бы пойти по-другому в нашей прошлой жизни и все такое.
Одно из таких важных достижений российской истории последних десятилетий – это были так называемые хорошие школы. Можно там сколько угодно иронизировать по поводу истории 57-й и так далее. Но тем не менее, их, во-первых, было гораздо больше, чем одна 57-я, мягко скажем. И были они во всех крупных городах.
Но вот вопрос ключевой в этих спорах: насколько этот опыт вообще тиражируем? То есть вот эти вот хорошие школы, они оставались такой все равно, даже если они были там государственно-бюджетные, элитной опцией, потому что каждая хорошая школа рождается из вот этого сочетания учителей, которые подошли друг другу, у них общее видение вот этого всего педагогического процесса, назовем это таким суровым словом.
И, соответственно, дети прибиваются тоже даже из этих школ к той, которая им ближе вот по атмосфере, скажем так, по подходам, по каким-то методикам, и им там действительно классно, они там проживают свою прекрасную жизнь. Я вот точно это знаю, что у меня самой дети так учились. Это все очень здорово. Но это никак не может повлиять даже при хороших обстоятельствах на всю систему образования, потому что это вот сочетание уникальных людей.
А второй подход, что все-таки это некоторый опыт и методики, которые можно при некоторой воле со стороны вообще системы образования, что все-таки это можно как грибницу как-то распространять, в том числе учителя могут обучать других учителей или какие-то методики создавать. Вот насколько человеческий фактор действительно определяющий?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Мне очень нравится, что вы сравнили это с грибницей. Как известно, грибы – одни из немногих живых существ, которые трудно разводить в неволе. И большую часть грибов люди искусственно выращивать не умеют. И это хорошая аналогия.
Вы абсолютно правы, когда говорите о том, что феномен хороших школ в России был очень-очень локальным. Это было всегда исключение, никогда не правило. Связано это, на мой взгляд, не с тем, что хороший учитель – это некое небывалое дарование, которое рождается раз в тысячелетие под двойной луной, и больше его не найти. Связано это просто с очень низким качеством системы подготовки педагогических кадров. В России хороших школ мало, хороших педвузов несравнимо меньше.
К. ЛУЧЕНКО: Их просто практически нет.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Есть пара мест в России, где вы можете получить, где до вас может донестись эхо хорошего педагогического образования, где вам могут хотя бы рассказать, как бывает, показать какие-то книжки приличные, рассказать, что вот где-то бывают люди, занимаются наукой педагогической актуальной, фундаментальной и при этом основанной на реальных данных, а не на выдумках, скажем прилично. Так мало приличных школ, потому что так мало приличных учителей, потому что их просто не готовят прилично.
Каждый учитель в русскоязычном мире знает, что получать педагогическое образование ему придется после получения педагогического диплома на работе. Эта ситуация кошмарная, абсурдная. Представьте себе, что врачи должны учиться после окончания медвуза на живых пациентах, вот там узнавать, как на самом деле нужно вырезать аппендикс.
Примерно в таких условиях работают учителя российские те немногие, кто в этих условиях, вопреки всему административному давлению, чудовищной нагрузке, нехватке денег, умудряются находить силы и время для фактического самообразования. Это сподвижники. Это люди выдающиеся, заслуживающие всякого уважения и восхищения абсолютно.
Если вы интересуетесь нашей школой… Вы спрашиваете, не является ли это ловушкой. Это было бы ловушкой, если бы мы планировали открывать в ближайшее время 20 школ по всем Балканам. Тогда это было бы проблемой. В наших масштабах это не является проблемой. На нас хороших учителей хватит, к счастью. Если мы сможем обеспечить им хорошие условия труда, не перегружать и обеспечить их внятным, гибким графиком и достойной зарплатой, то, я думаю, у нас не будет особенных трудностей в поиске коллег.
Сейчас, когда мы просто объявили об открытии школы, когда у нас не было никаких финансовых гарантий, нет никакого большого спонсора за нами, никто не мог быть уверен, что мы действительно откроемся или у нас действительно будут ученики, никто не знал, сколько у нас клиентов будет, просто на одном анонсе, на одной нашей личной репутации к нам посыпались заявки от учителей. Люди хотят работать с настоящими коллегами. Не формальными, не теми, у кого в трудовой книжке что-то накарябано, а с настоящими учителями. Потому что это большое удовольствие, скажу я вам по собственному опыту, работать с профессионалами в любой области, особенно в педагогической. Это особенные люди.
Очень немного на свете людей, с которыми можно по-настоящему разговаривать на одном языке, которые не считают, что школа приятнее, когда в ней нет детей, которые понимают, зачем они приходят на работу, знают, зачем они идут на каждый свой урок, понимают, в чем смысл каждых 45 минут, которые они проводят вместе с детьми, у которых с тобой общие профессиональные ценности. И это большая редкость. Я думаю, что мы найдем людей, которые бы хотели к нам присоединиться, которые хотят разделить это удовольствие с нами.
К. ЛУЧЕНКО: Ну вот если немножко пофантазировать, с одной стороны, получается, что вот эти школы, сначала там Le Sallay, потом ваши, есть еще там разные другие, есть еще вторая школа, которая тоже там как-то родилась из Le Sallay, они возникли… Собственно не было бы счастья, да несчастье помогло.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Мы бы предпочли не проходить через огонь, воду и медные трубы.
К. ЛУЧЕНКО: Да, этого несчастья лучше бы не надо. Но тем не менее, вот из-за этой массовой волны эмиграции, когда десятки тысяч семей с детьми оказались в состоянии повышенной неопределенности, а детям надо было учиться, и хорошо бы, чтобы эта учеба не зависела от страны, где вы сейчас временно находитесь, но эта ситуация же не может продолжаться долго. Вот вы говорите, 10 лет, например, такой горизонт. Люди не могут вот в этом состоянии хатифнаттов, мотаемых по морям с ноутбуком, в котором сидит учитель, находиться долго.
С другой стороны, возникла эта школа Le Sallay, которую организовал Сергей Кузнецов, она возникла еще до всякой войны.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Абсолютно точно.
К. ЛУЧЕНКО: Но когда стало понятно, что многие люди, живущие в России, хотели бы для своих детей не того образования, которое предоставляет российская школа, а также они чувствовали, что они тоже находятся в какой-то такой «может быть, уедем». То есть там был спрос еще за 10 лет до этого. Но это, опять же, связано с ухудшающейся политической ситуацией в России.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Не только политической. Людям хотелось не такого образования не только в политическом смысле, людям хотелось качественного образования.
К. ЛУЧЕНКО: Но это связано.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Конечно.
К. ЛУЧЕНКО: Образование было бы гораздо качественнее в нашей стране, если бы политическая жизнь была по-другому устроена.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Вне всякого сомнения.
К. ЛУЧЕНКО: Вот. То есть получается, что вот эти школы, они возникли из-за этого. Но это не звучит как sustainable с точки зрения перспективы.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Вам кажется, что вот-вот наступят стабильные и благополучные времена?
К. ЛУЧЕНКО: Нет, просто люди, которые уезжали из России, они перестанут уже. Те, кто решил уехать, они уже уехали, они будут где-то стабилизироваться. Эти дети вырастут, а следующее поколение детей уже окажется в другой ситуации. Из России будет все сложнее и сложнее и деньги вывозить, и детей отправлять на ваши очные школы. Короче, все все время меняется. И скорее оно меняется в сторону вот такую.
Но, с другой стороны, с развитием и онлайна, и искусственного интеллекта и вообще со всеми этими турбулентностями в мире может же оказаться так, что именно этот смешанный формат сыграет не только на эту аудиторию. Как вам кажется?
И. ЗАСЛАВСКИЙ: У меня нет никаких сомнений в том, что спрос на то, что вы называете не таким образованием, будет абсолютно всегда. Потому что по определению главным игроком на образовательном рынке всегда будет государство, потому что никто другой не может позволить себе массовое образование, поддерживать массовую школу – слишком дорого. Государство всегда будет в результате главным заказчиком. И как главный и самый большой заказчик оно всегда и неизбежно будет оставлять за бортом своего видения системы образования какое-то количество детей. По самым разным причинам будут дети, которые так или иначе не встраиваются в единую для всех систему. Не такое образование для не таких детей всегда будет нужно.
В эпоху растущей популярности искусственного интеллекта будет, мне кажется, втройне важно, какое образование получают дети, какое фундаментальное образование получают дети. Потому что, когда я слышу разговоры о том, что искусственный интеллект должен вот-вот заменить учителей и что нужно перестраивать всю школьную систему, чтобы дети учились в первую очередь общаться с LLMками, потому что это и будет главное искусство завтрашнего дня и работать будут все…
К. ЛУЧЕНКО: И главный собеседник в жизни будет LLM.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: И главный рабочий инструмент. Понимаете, главное, научиться оперировать AI-агентами, а больше никакой работы не будет существовать. Я немедленно вспоминаю, как 10 лет назад ровно те же люди, кажется, с тем же жаром в глазах говорили, что все школьное образование нужно отменять и нужно просто учить детей программированию, потому что языком завтрашнего дня будет, разумеется, C++ и Python и что хозяевами будущей жизни будут исключительно программисты, и все остальное образование бессмысленно, и если не научить ребенка программировать, то он потеряется и никому не будет нужен завтра.
Сейчас, не хочется злорадствовать, я не злорадствую, у меня есть знакомые, которые пострадали от этого, программисты исчезают как класс потихонечку.
К. ЛУЧЕНКО: Давайте немножко позлорадствуем как гуманитарии, которым все время говорили: «Но вас-то мы отменим, потому что одно сплошное программирование».
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Что смеяться над страдающими? Нет, не буду злорадствовать, не желаю. Люди действительно попадают в очень тяжелые обстоятельства сейчас. А гуманитарные навыки, то, что называлось иронично мягкими навыками…
К. ЛУЧЕНКО: Soft-skills.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Да, малопристойно, оно не теряет в актуальности. И более того, то, что мы наблюдаем сейчас, на мой взгляд, то, что я наблюдаю, постепенный процесс перекладывания ответственности за принятие решений с человека на искусственный интеллект, по моему убеждению, может привести в довольно короткий срок к тому, что вырастет поколение людей, не привыкших принимать самостоятельные решения. Мы живем в эпоху, когда людям приходится делать больше выборов, чем когда бы то ни было. Несмотря на все, что происходит, мы живем в эпоху с исторической точки зрения беспрецедентной свободы. Мы можем выбирать все почти в своей жизни. Многие из нас.
И эта безграничная свобода означает еще и безграничную ответственность. Как говорил великий философ XX века Человек-паук: «With great power comes great responsibility». Вот с этой властью на своей жизни приходит ответственность за нее. И это ужасно тяжело. Это огромный стресс – нести ответственность за все в своей жизни. Крепостные крестьяне не имели ни свободы, ни ответственности за себя. Они были чьи-то. Вот хозяин за тебя отвечает. Ты, в общем, мало чего в своей жизни контролируешь.
Современный человек контролирует в своей жизни намного больше и в результате должен за все это отвечать. И есть желание облегчить себе жизнь, передав кому-то эту ответственность. Пусть кто-то за меня что-нибудь решает. Я убежден, среди прочего, что этим объясняется рост, в частности, популярности ультраправых и неофашистских движений. Потому что фашизм всегда был идеологией тех, кому слишком трудно думать. Давайте вот Дуче будет думать за нас, так намного проще. Это не единственный фактор, но один из.
И искусственный интеллект в эту картину встраивается безупречно. Он готов принимать за тебя любые решения, все. И он выглядит безгранично квалифицированным и всезнающим. Он-то решит лучше, чем я. Кто я такой? А он все знает и даст тебе только правильный ответ. Это технофеодализм, когда у человека появляется новый хозяин, когда технология становится вашим новым лендлордом, вашим сюзереном и контролирует вашу жизнь.
И в этой ситуации, я убежден, среди вот этих разучившихся решать, мне приятно думать, наши выпускники будут одними из немногих людей, которые еще умеют принимать самостоятельные решения, даже когда электричество отключилось, даже когда интернет перестал работать и никому непонятно, что теперь делать. Вот этот навык – принимать самостоятельные решения – будет становиться все более уникальным и все более ценным. Это мое убеждение.
К. ЛУЧЕНКО: Хорошее образование помогает этот навык…
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Хорошее образование ключ к этому. Не бывает хорошего образования без этого навыка, потому что все остальное – не образование. Натаскать человека сдавать тесты хорошо, натаскать его решать уравнения или заставить его выучить словарь наизусть – это не образование, это тренировка, в лучшем случае репетиторство.
К. ЛУЧЕНКО: Дрессировка.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Дрессировка по-хорошему. Вы правы. Но это не образование. В слове «образование» есть термин «образовывается что-то», то есть формируется нечто цельное. Как говорили великие педагоги прошлого, задача образования – сделать из человека природного человека культурного. Вот в этом есть задача. Не в том, чтобы он контрольные хорошо решал, а в том, чтобы он был человеком полноценным, ценным, успешным, счастливым членом человеческого общества. И для этого он должен быть деятелем, он должен быть субъектом. По-другому никак.
К. ЛУЧЕНКО: Спасибо, Илья.
И. ЗАСЛАВСКИЙ: Спасибо вам.
К. ЛУЧЕНКО: Ссылка на сайт школы «Платан» – в описании к этому выпуску. Не забудьте поставить нам лайк и подписаться на канал «Эхо», чтобы не пропускать следующие эпизоды подкаста «Как поступать». До свидания.