«Как поступать»: Как знания стали нежелательными
Чувствительность теряется, да. Но, с другой стороны, опасность, к сожалению, остается вполне реальной. То есть мы не можем гарантировать ничего людям, которые остаются в России. Единственное, что мы можем точно сказать на данный момент, что на родственниках никогда это никак не отражалось. Я знаю просто тех студентов, которые учатся в университетах западных, которые уже давно признаны нежелательными, имеют дипломы этих университетов, и они ездят в Россию, встречаются с родственниками. Ни с кем ничего не происходило. Потому что как минимум университеты не вешают на сайтах списки своих студентов в открытом доступе…
Поддержите «Эхо» и своих любимых ведущих
Подписаться на YouTube-канал «Эхо»
К. ТУРКОВА: Привет! Меня зовут Ксения Туркова. Вы смотрите и слушаете «Эхо». И это программа «Как поступать», в которой я и Ксения Лученко, а также наши собеседники – эксперты в области американского и европейского образования – рассказываем вам о том, что мир, несмотря ни на что, по-прежнему открыт и у детей, в том числе из России, есть шанс учиться так, как они хотят, чему они хотят и в странах, ценности которых они разделяют.
Но сегодня у нас необычный выпуск. У нас нет гостей. И мы будем сами себе гости. Мы вот так решили. Решили, что в начале нового сезона нашей программы будет неплохо вот так сесть вдвоем и поговорить, объяснить подробнее, для кого, для чего выходит программа «Как поступать», ну и поговорить о том, что происходит с образованием в России. Мы уже начали этот разговор с Димой Зицером на прошлой неделе, а сейчас продолжим и сосредоточимся на отдельных аспектах.
К. ЛУЧЕНКО: Да, добрый день! Мы сегодня действительно в таком необычном варианте будем говорить друг с другом и расскажем, о чем будет второй сезон нашего подкаста. Мы дожили уже до второго сезона. У нас начался новый учебный год. И мы будем постепенно идти вот по этому пути от 1 сентября, начала учебного года, до его финала, до новой наборной приемной кампании в университеты.
И мы решили в этом году расширить тематику. Если в прошлом мы занялись таким срочным консультированием, я бы сказала, с объяснениями, какие есть возможности у абитуриентов и старшеклассников из России, если они хотят все-таки уехать учиться в другие страны (потому что наша задача была показать, что такие возможности есть; все не очень просто, но каждый может найти свое место, свой путь, особенно если начинать немножечко заранее), но теперь у нас впереди до очередной наборной кампании таких жизненно важных решений еще целый учебный год.
И мы, во-первых, хотим расшириться: говорить не только про университеты, но и про школы, про то, что происходит со школьным образованием в России, какие есть тенденции в мире. Потому что мы не будем фиксироваться только на всяких печальных тенденциях и событиях и рассказывать о том, как все идеологизируется (вот как Дима Зицер рассказал уже Ксении один раз). Мы, конечно, про это будем говорить, но хорошо бы, в принципе, поговорить о том, что происходит с образованием, в том числе со средним, как оно меняется, как его меняет, например, искусственный интеллект, какие новые задачи стоят.
И, безусловно, будем говорить про высшее образование, но не только про возможности для поступления, но и вообще про ситуацию с высшим образованием в России и в мире.
К. ТУРКОВА: В общем, мы много себе напланировали. Я бы сказала, что у нас первый сезон был больше такой пробный. Мы хотели понять, нужна ли вам вообще эта программа, нашей аудитории, и какой именно аудитории. Мы, в общем, получили отклик. У нас много вопросов от зрителей, от слушателей, к которым мы вернемся в конце этого выпуска. Постараемся на некоторые из этих вопросов ответить.
И были отклики, были комментарии. В том числе, кстати, даже от школьников из России были комментарии. Нам писали, что такая программа очень нужна. И вот, как я уже сказала, это такой пробный шар был. Мы хотим сделать эту программу еще более нужной. Так что вы нам тоже в этом помогите, пожалуйста. Присылайте и вопросы, и темы, может быть, которые вы хотите обсудить. Потому что мы не все видим, не обо всем можем подумать, не все можем охватить. Вы нам можете из разных стран – и из России, и из разных стран – подсказать, о чем поговорить, в каких направлениях пойти.
К. ЛУЧЕНКО: Да. И ставьте, пожалуйста, лайки, подписывайтесь, потому что это тоже знак, что мы должны продолжать работать и продолжать вам рассказывать о том, что происходит с образованием. Потому что без ваших лайков, подписки и поддержки «Эха» мы не сможем ничего делать больше.
К. ТУРКОВА: Ксюш, вот скажи, как ты сама для себя формулируешь идею нашей программы? Ты об этом задумывалась?
К. ЛУЧЕНКО: Мне кажется, наша основная идея – держать старшеклассников, школьников, их родителей, которые находятся в России, в контексте того, что происходит с образованием, чтобы они понимали, что у них есть выбор; чтобы они знали, как преодолевать вот эту изоляцию, в которую искусственным образом задвигают российское общество в целом и прежде всего академическую среду и образовательную; чтобы сохранять эти мостики и показывать, что пока еще по этим мостикам можно ходить и желательно по ним ходить, если вы хотите как-то жить в мире будущего.
К. ТУРКОВА: Открытом, да. Но я, кстати, со своей стороны вижу еще один такой аспект, часть потенциальной аудитории нашей программы, кому это может быть нужно. Я просто вижу это по своим знакомым, друзьям здесь в Америке и вообще по тенденциям, которые я здесь наблюдаю в США. Сейчас многие задумываются о том, чтобы ехать учиться в Европу. Я имею в виду те, кто живет в Америке, задумываются о том, чтобы ехать учиться в Европу. Это связано и с тем, что обучение здесь очень дорогое.
Но мы об этом рассказывали уже в некоторых наших выпусках, что несмотря на то, что обучение дорогое, есть шанс поступить на бесплатное обучение и получить финансирование. Да, такой шанс есть. Но в целом это известно: в Америке образование – это очень дорогое удовольствие. И многие смотрят в эту сторону, уезжают в Европу, отправляют детей в Европу, чтобы учиться.
Ну и, конечно, политические изменения последних полутора лет: второй срок президентства Трампа, его война, если хотите, с университетами. Мы об этом тоже немного говорили, затрагивали эту тему в наших подкастах. То есть, с одной стороны, война администрации с некоторыми университетами, конфликты, а с другой стороны, есть и недовольство части общества самими этими университетами, которые обвиняют в левой пропаганде (опять же, отсылаю вас к одному из наших выпусков) и так далее.
То есть вот есть такой комплекс причин, который заставляет людей искать образование где-то вне Америки. А мы рассказываем, как раз ты в основном рассказываешь о том, как и где можно учиться в Европе.
К. ЛУЧЕНКО: Сейчас, на самом деле, очень всех интересует, опять же, в связи с Америкой, вообще, что такое современный университет, как он устроен и вот эта вся идеологическая составляющая. У тебя как раз был один выпуск, который вызвал наибольший, я бы сказала, ажиотаж у нашей аудитории, где вы как раз говорили, насколько преувеличена и что значит вообще левая идентичность университетов, назовем это так. Потому что очень много мифов вокруг этого. И многие из-за этого тоже не могут сделать свой правильный выбор.
Я думаю, что мы обязательно поговорим с преподавателями, которые изначально из России, но при этом имеют опыт преподавания, работы в американской академической системе. Это тоже важно. То есть я считаю, что мы будем расширяться не только в сторону школы, но и в сторону академии. То есть, может быть, про PhD-программы поговорим, про то, как вообще все устроено, и главное, как все меняется. Потому что все очень сильно сейчас меняется из-за, в том числе, искусственного интеллекта, который как раз для образовательной системы создал очень много новых вызовов. И вот об этом мы тоже обязательно поговорим.
К. ТУРКОВА: Да, обязательно искусственному интеллекту, я думаю, посвятим не один выпуск и его роли в меняющемся обучении и образовании. Кстати, к одному из моих выпусков был такой комментарий. И это был не тот выпуск о левой пропаганде, который ты упомянула, это был просто выпуск, по-моему, о том, как поступить в Гарвард или выпуск о Стэнфорде, я уже не помню.
В общем, это как раз была такая нейтральная тема, как можно поступить в тот или иной университет. И был к нему комментарий, в котором человек написал: «А в этих университетах вообще чему-нибудь учат, кроме левой пропаганды?» То есть действительно миф этот живуч. А может быть, есть доля правды в этом мифе. Вот надо в этом разобраться. Потому что тот выпуск, который вышел, мы все-таки в нем затронули только маленькую часть этой большой дискуссии. И я думаю, что мы будем еще к этому возвращаться, потому что действительно это то, что всех волнует.
К. ЛУЧЕНКО: Еще очень важно, что можно посмотреть – и мы будем это тоже делать – по различным специальностям. Потому что мы хорошо представляем, как устроена гуманитарно-социальная наука, потому что мы сами обе, в общем, этим занимаемся, мы чуть хуже понимаем, как устроен STEM так называемый. Но сейчас там тоже большие перемены. Потому что если раньше все ломились учиться на айтишников, то теперь в связи с развитием AI подготовка айтишников тоже меняется и специальности очень быстро меняются.
Потом, есть совершенно отдельная тема с медицинским образованием, потому что в России сейчас с ним происходит что-то невообразимое. Есть публикации, большие исследования, аналитика о том, как вот этот целевой набор и дальше распределение, вообще фактически закабаление такое будущих врачей. И плюс давление финансовое, потому что если ты отказываешься от работы по распределению, то ты должен вернуть деньги за учебу и так далее. Вот это все, оно же тоже в широком, таком мировом контексте подготовки врачей.
Потому что, с другой стороны, врачи с российским образованием и большим опытом очень часто не могут устроиться потом на работу ни в Европе, ни в Америке, несмотря на то что, например, в Европе большой дефицит врачей. Но, тем не менее, там такой фильтр стоит, что его очень трудно преодолеть.
Мне кажется, вот про эти карьерные треки для медиков, для архитекторов, для физиков тоже надо будет говорить, конечно, отдельно. И мы это будем делать. И опять же, пишите нам, что бы конкретно вы хотели от нас услышать. Мы, конечно, не обещаем, что мы как волшебники найдем классных гостей по любой теме, но мы, по крайней мере, будем поддерживать такую обратную связь.
К. ТУРКОВА: Кстати, насчет обратной связи. У нас был вопрос именно о медицинском образовании. Вот я когда готовилась к этой программе, к этому выпуску, я просмотрела вопросы от наших зрителей, и один из вопросов был как раз о медицине. Так что это прямо в точку. Обязательно об этом поговорим.
Но вот мы начинали наш первый сезон с вашего факультета в Черногории. И я предлагаю о нем сейчас поговорить, потому что новости подоспели, к сожалению, нерадостные о том, что Генпрокуратура России объявила нежелательной организацией Факультет свободных искусств и наук в Черногории. Это следует из данных Министерства юстиции. И вот я бы хотела, чтобы ты объяснила нашим зрителям, нашим слушателям, что это вообще означает. Потому что, насколько я понимаю, для многих это был один из выходов, где учиться, как можно уехать из России старшекласснику, чтобы учиться за рубежом в каком-то общепризнанном вузе.
К. ЛУЧЕНКО: Да. Этот выход продолжает оставаться, потому что мы не закрываемся, мы продолжаем работать. Более того, у нас все студенты практически остались на месте, включая, собственно, тех, кто только поступил и еще никак с нами не связан, кроме как изъявленного желания стать нашими студентами, подписанного договора. И даже из них единицы сказали, что они теперь не смогут у нас учиться, а все-таки найдут себе какую-то другую возможность. На самом деле, большинство остались. У нас сейчас из-за того, что сейчас начало года, еще не все окончательно утрамбовалось. Но на трех курсах у нас 80 студентов с небольшим.
И это большой успех для такого маленького нового учебного заведения. Потому что это вопрос доверия. То есть это люди, которые сами студенты, их родители, семьи, которые нам доверяют, которые увидели, что есть такая возможность, пришли на День открытых дверей, поговорили, получили какие-то консультации и решили, что они переезжают в Черногорию учиться. И это огромная для нас ответственность, безусловно, и честь такая, что нашей репутации доверяют.
Прошло, наверное, чуть больше двух недель с тех пор, как нас объявили нежелательной организацией. Мы еще не очень сообразили, чем нам это все грозит. Мы ведем консультации с юристами. Но, на самом деле, нам ничего не грозит, потому что мы не имеем никакого юридического отношения к Российской Федерации, кроме наших собственных гражданств в значительной части преподавателей, кто русскоязычный изначально по своему бэкграунду. И студентов, соответственно, тоже.
Но сам факультет, он черногорский, он зарегистрирован в черногорском Министерстве образования и науки. Я сейчас, может быть, неверно перевела его название с черногорского. Но неважно. В общем, вот то министерство, которое занимается регуляцией в сфере образования и науки в Черногории. У нас есть лицензия, аккредитация. То есть в этом все в порядке. Это ничему не угрожает.
То есть есть понятные юридические риски, конечно, связанные с участием в нежелательной организации. Обычно за сотрудничество с нежелательной организацией сначала – административный протокол, а на второй раз уже наступает уголовная ответственность в России. Это правда.
Но, во-первых, это правоприменение очень избирательно. То есть это я сейчас говорю не как официальный представитель факультета, а просто лично от себя. Потому что от имени факультета я не могу никого ни к чему пока призывать. Это очень избирательное правоприменение. То есть за сотрудничество, за то, что люди давали интервью «Медузе», «Дождю», «Эху», огромному количеству медиа российских, признанных нежелательными, протоколов реально не много выписано административных, уголовных дел почти нет. То же самое тем более с университетами, потому что мы, конечно, оказались в какой-то удивительной компании.
В России признаны нежелательными Йель, Стэнфорд, Гарвард, Центральный европейский университет в Вене, Бард-колледж. То есть это большие солидные университеты с большой историей, с тысячами студентов. И тут мы такие. На тот момент, еще новый год учебный не начался, первокурсники не пришли, у нас было 55 студентов, 10 штатных преподавателей. Вот нас торжественно внесли в этот список.
Ничего хорошего в этом нет. Конечно, это очень плохо, потому что это осложняет жизнь всем, кто там продолжает хранить связи с Россией. Но, тем не менее, это довольно, я бы сказала, какой-то фан-факт, что вот где Йель и где мы.
Но образование у нас действительно хорошее. У нас, кстати, есть преподаватели, в частности, на мейджоре по социологии и на лингвистике, которые преподавали в этих университетах нежелательных организациях американских и там получали гранты, вели проекты. А сейчас вот у них так повернулся их карьерный трек. И это вовсе не дауншифтинг, это их собственный выбор, что, опять же, по всем причинам, связанным с Америкой, которые ты упоминала, люди выбирают, в частности, вот такие европейские варианты, как Черногория. Поэтому это все, конечно, занятно, когда человек переезжает из Йеля в Черногорию, а тут тоже нежелательная организация. Он, конечно, не по этой причине сделал этот выбор. Но это довольно забавно.
К. ТУРКОВА: Ты говоришь, что на самом университете это никак не отражается. Но ведь, скорее всего, это многих напугало, и детей, и родителей. Как реагируют? Расскажи об этих реакциях.
К. ЛУЧЕНКО: Я говорю, что напугало всех, но решение на выход приняли единицы. Просто единицы буквально. Я была поражена. По крайней мере, до нынешнего момента. Понятно, что кто-нибудь еще отвалится, наверное. Но пока ситуация вот такая. То есть это буквально несколько человек, которые сказали: «Знаете, мы все-таки не можем. Нам страшно. Мы передумали. Мы у вас учиться не можем, не будем». Окей, это их выбор, они имеют право. Тут действительно ситуация такая пограничная.
Я сейчас говорю, как какой-то рекламный агент, но меня это правда потрясло, что мы получили очень много слов поддержки, в том числе от новеньких, которые еще у нас не учились, от тех, кто вот только-только переехал 1 сентября. Они говорят, пишут они сообщения: «Вы не волнуйтесь, мы собираем чемоданы. Мы же вас выбрали осознанно. Мы же именно к вам хотим ехать учиться. Ну что же, нас теперь напугает вот этот Минюст, там прокуратура?» И это просто поразительно. Важно, когда ты говоришь со студентами на одном языке, особенно когда у тебя еще такой маленький, камерный образовательный проект, что это все наши люди.
К. ТУРКОВА: А ты знаешь, мне кажется, что еще идут какие-то два параллельных процесса. С одной стороны, сейчас все больше страха у людей, которые находятся в России или сохраняют связь с Россией. Все больше страха, что они там с кем-то не тем сотрудничают, не того лайкнули и так далее. Мы это все видим, наблюдаем.
А с другой стороны, наоборот, как будто какое-то онемение наступает. То есть когда уже всех подряд объявили иноагентами, нежелательными организациями, и их все больше и больше, и больше, вот куда ни плюнь, везде кругом нежелательные организации, уже наступает какое-то онемение, какая-то чувствительность к этому теряется. А что на это реагировать?
Я как-то наблюдаю вот эти два параллельных процесса, которые вроде взаимоисключающие, но тем не менее они есть, как мне кажется.
К. ЛУЧЕНКО: Чувствительность теряется, да. Но, с другой стороны, опасность, к сожалению, остается вполне реальной. То есть мы не можем гарантировать ничего людям, которые остаются в России. Единственное, что мы можем точно сказать на данный момент, что на родственниках никогда это никак не отражалось. Я знаю просто тех студентов, которые учатся в университетах западных, которые уже давно признаны нежелательными, имеют дипломы этих университетов, и они ездят в Россию, встречаются с родственниками. Ни с кем ничего не происходило. Потому что как минимум университеты не вешают на сайтах списки своих студентов в открытом доступе.
То есть если вы просто учитесь и нет никаких следов вашей связи с этим юрлицом, а в России быть не может этих следов, просто их физически нет, то никакая ответственность не наступает. И эти студенты ездили в Россию к родным, и все с ними было в порядке. Ну вот из других университетов.
В порядке обмена опытом вот за эти две недели что мы успели сделать? Мы организовали встречу студентов, которые учились, я буду говорить обтекаемо, в одном из американских университетов, который объявлен нежелательным, в одном из европейских университетов, который уже давно объявлен нежелательным, где много традиционно русских студентов, их по-прежнему остается много. И вот со студентами-выпускниками этих университетов мы соединили наших студентов, чтобы они просто им рассказали, как им с этим живется на практике.
Потому что у нас вообще такое кредо, что чем меньше мы как взрослые – это не вопрос возраста, мы как стафф факультета, как академическая корпорация – вещаем сверху вниз, тем, в принципе, всем лучше. Если у студентов есть вопросы, у абитуриентов есть вопросы, пускай они поговорят с третьекурсниками нашими же, чтобы не мы отвечали на эти вопросы и говорили, как студентам там учится, а они сами рассказывали.
И вот точно так же с этой нежелательностью. Мы можем сколько угодно консультироваться с юристами и что-то там про это рассказывать. Это важно. Но, помимо этого, нужно говорить с теми, у кого уже есть такой опыт, с живыми студентами, которые уже этот выбор сделали продолжать учиться, несмотря на объявление нежелательной, и какие они предпринимают действия для своей безопасности. Выясняется, что действия эти минимальные. Ты просто не должен публично нигде светиться, что ты связан с этим факультетом, университетом.
Я говорю, что дел за сотрудничество с нежелательными не очень много. В общем, пока я оцениваю опасность для студентов как довольно низкую. Но, к сожалению, неприятно, что приходится не публиковать фотографии. Что делать с соцсетями? Это очень грустно. Для меня сейчас самый большой вопрос: как нам вообще про себя рассказывать на российскую аудиторию? Вопрос остается открытым.
Но так как мы в целом, в принципе, не позиционируем себя как эмигрантский университет… То есть мы, в принципе, понимаем, что для того, чтобы выжить и развиваться… У нас же англоязычная программа. Она аккредитована как англоязычная. У нас есть предметы, которые преподаются по-русски. Потому что если у вас в группе только русскоязычные студенты, преподаватель сам русскоязычный, то немножко странно вести занятия по-английски. Хотя мы так тоже делаем. В общем, зависит от конкретной ситуации. У нас есть какие-то русскоязычные предметы, но в целом это англоязычная программа. Мы рассчитываем на то, что мы будем международным университетом, что у нас будут студенты с разными родными языками. Это вот еще один импульс в сторону этой интернационализации.
Но еще что важно. Мальчики, молодые люди мужского пола, выпускники российских школ, которые подлежат призыву в армию, для которых отъезд учиться за границу, в частности к нам, это способ избежать мобилизации…
К. ТУРКОВА: Спасение просто, да.
К. ЛУЧЕНКО: Да. Они не оглядываются вообще. То есть вот это меня просто восхищает. То есть они говорят: «Ну, а чего? Лучше учиться в нежелательной организации, чем служить в российской армии. Мы все равно же хотели уехать, чтобы не попасть в армию. У нас этот выбор сделан. А какая разница? Мы уже не можем вернуться».
К. ТУРКОВА: Ну вот ты уже упомянула, что обучение ведется на английском в основном. То есть чтобы к вам поступить, нужен сильный английский.
К. ЛУЧЕНКО: Нужен нормальный английский. Понятно, что там сертификаты IELTS от 6 принимаются, как везде. Но, в принципе, необязателен сертификат. Можно пройти внутреннее тестирование, собеседование у нас на факультете. Просто смотрят довольно лояльно, может человек понимать тексты на английском и на английском, соответственно, как-то работать, включаться или не может. Постепенно у всех все подтягивается. У нас есть студенты с блестящим английским, почти как родным, то есть фактически билингвы. А есть те, кто поступал на тоненького, с очень слабым языком, с обещанием подтянуть. Но мы их брали. Потому что, когда мы видим, что студент способный, талантливый, что он наш человек, хочет учиться, мы даем шанс.
Понятно, что если ты не можешь, то ты сам уходишь. Ты же не будешь платить деньги за то, чего ты не можешь взять. Но в основном все подтягивают. Слушай, английский – это все-таки не японский и не финский. Можно выучить.
К. ТУРКОВА: Да, я, кстати, учила финский два года, между прочим. 16 падежей.
К. ЛУЧЕНКО: А вот с английским все как-то проще.
К. ТУРКОВА: Конечно, проще, да. Я помню с тех пор только, могу сказать, как меня зовут, у меня есть собака. И я учила финский два года. Вот весь мой запас, который я повторяю. Но язык классный. Я вообще люблю разные языки. Хороший язык финский. Но не будем уходить в сторону. Хотя мы сейчас как раз хотели поговорить о языках.
К. ЛУЧЕНКО: Да, я тебя хотела спросить, раз уж мы все-таки будем больше говорить про Россию в этом сезоне. Скажи, пожалуйста, что происходит в России с обучением иностранным языкам? Ты же как филолог мониторишь это все с изучением иностранных языков в школах, в университетах. Потому что я вот не понимаю, вот при этой международной изоляции, при всей этой подозрительности относительно, не знаю, вражеской Европы… Там, кажется, снизили количество часов английского, да?
К. ТУРКОВА: Да, это правда. Снизили количество часов английского. Но тут тоже вот такие как бы две взаимоисключающие тенденции идут. То есть, с одной стороны, английский – это практично, без него никуда не деться. Но это то же самое, как говорить «мы обойдемся без этих американских, без Apple, без айфонов», а на самом деле у всех айфоны. Вот это примерно то же самое. Английский язык вроде вражеский, недружественный, но, с другой стороны, без него нельзя обойтись. Я уже даже не говорю о том, сколько лексики в русском языке из английского в разных профессиях. Просто будет сложно от этого избавиться, как бы ни стремились в Думе принимать законы всяческие о защите русского языка и так далее.
И поэтому тут вот есть эти две взаимоисключающие тенденции. С одной стороны, мы видим такие случаи, но они вроде как и смешные, смех сквозь слезы, но и грустные, такие тревожные, когда мы видим, что английский язык действительно воспринимается как враждебный.
Вот совсем недавно, на днях буквально, наверное, ты слышала эту историю, как учительница английского языка в городе Советский в Калининградской области оформила кабинет флагами англоязычных стран. Повесила там флаги Великобритании, США, Канады и Австралии. Сама купила на свои деньги. Причем, что самое интересное, как у Дяди Федора, эта картина дырку на стене загораживает. Она не просто купила, чтобы продемонстрировать флаги для культурного обогащения, но и для того, чтобы закрыть следы креплений на стене, после того как со стены кабинета сняли карту Российской империи. То есть две функции было у этих флагов.
И на нее написали жалобу. Даже не просто жалобу, а угрозу. То есть она пришла в свой кабинет и нашла там записку: «Могу привезти ветеранов СВО!!! Они вам популярно объяснят, какое должно быть учебное пособие». Вот такие вражеские флаги не могут находиться в общеобразовательной школе. Вот такие случаи есть. Это не единственный случай.
К. ЛУЧЕНКО: Ну как же можно быть такой наивный, чтобы в 2026 году в России вешать в школе американский и британский флаг?
К. ТУРКОВА: Ну а как же London is the capital of Great Britain? Но это же, наверное, никуда не делось.
К. ЛУЧЕНКО: Надо запикивать: London is the capital ***.
К. ТУРКОВА: У меня, кстати, мама – преподаватель английского языка. Она всю жизнь преподает. Но она преподает в вузе, не в школе. Поэтому вот таких историй с ней, слава богу, не случалось. И в вузах, насколько я понимаю, немножко не такое отношение. А вот в школах, да, бывает. И в школах, и просто в быту такое отношение к английскому языку.
Моя любимая история, но она несколько лет назад уже случилась, в начале войны, когда, по-моему, в Саратовской области в деревне Долгий Буерак один предприниматель открыл ресторан под названием «Кембридж», и на него тоже пожаловалась мама так называемого героя так называемой специальной военной операции. Она написала жалобу куда-то местным чиновникам, сказала: «Это негоже, чтобы в селе Долгий Буерак был ресторан “Кембридж”. Это недружественная страна, безобразие. Мой сын воевал, родину защищал, а вы ресторан “Кембриджем” называете».
В общем, этот предприниматель вынужден был переименовать этот ресторан, назвал его «Гермес». Но, правда, Греция тоже страна НАТО. Наверное, он об этом не подумал. Но, в общем, английский воспринимается как более недружественный.
Но возвращаясь к школе. Вот ты меня спросила. Действительно, в пятых классах с 1 сентября иностранный язык сокращен с трех до двух уроков в неделю. И с 2027-2028 года учебного эта норма уже распространится на 6-е и 7-е классы. То есть объем иностранного языка в 5-х – 9-х классах уменьшается примерно на 100 часов, грубо говоря, примерно на 20%. Хотя формулировка такая, что сокращается иностранный язык, но понятно, что английский самый распространенный, самый популярный. Поэтому именно он подвергается сокращению чаще всего, просто потому что он доминирует в школьном образовании.
Но при этом свято место пусто не бывает. И на месте иностранного языка появляются – вот это уже ты лучше знаешь, как это называется – традиционные семейные ценности, не помню. Семьеведение и что-то еще традиционное. Я нашла. Духовно-нравственная культура России.
К. ЛУЧЕНКО: ДНК России, между прочим.
К. ТУРКОВА: Да, ДНК России. Духовно-нравственная культура России. В 5-м классе как раз вводится.
К. ЛУЧЕНКО: Игра слов.
К. ТУРКОВА: То есть в 5-м классе сокращают иностранный, но вводят Духовно-нравственную культуру России. Одновременно увеличивается вес истории, включая курс «История нашего края». То есть английский теряет часть своего прежнего статуса. Но, как я уже говорила, без него же никуда не деться. То есть прагматическая такая потребность в нем сохраняется. Поэтому это все переносится к репетиторам. Вот, кстати, Дима Зицер говорил о том, что просто стремительно растет спрос на репетиторов, платные онлайн-курсы, языковые центры и так далее.
Ну и, кстати, появляются новые языки в школьной программе. Или их там становится больше. Вот китайский уже включен в перечень школьных иностранных языков. Арабский – это такая более заметная новация. Минпросвещения утвердило школьную программу арабского языка. Она начала действовать как раз с 1 сентября этого года. Разрабатывают учебники, программы. В общем, китайский и арабский сейчас такие два направления, которые развиваются.
К. ЛУЧЕНКО: Слушай, а откуда они берут учителей, мне интересно? Вот я понимаю, что в массовой школе никакого арабского, конечно, не будет. Но где-то же он, наверное, все-таки есть. Зачем они программу утверждают? Просто чтобы они были? Но где-то же они должны брать этих учителей арабского, китайского.
К. ТУРКОВА: Вот интересно. Может быть, кстати, кто-то из наших зрителей работает в школе и может рассказать о преподавании китайского и арабского. Вдруг? Расскажите нам.
К. ЛУЧЕНКО: Да, если вдруг. Нам очень интересно. Можем сделать с вами отдельную передачу. Только, правда, видимо, придется, если у нас будут гости из России, блюрить лицо, менять голос, что-нибудь такое.
К. ТУРКОВА: И вообще по-китайски пусть говорит.
К. ЛУЧЕНКО: По-китайски, да. Но мы готовы на это тоже и на любую анонимизацию ради ценных источников.
К. ТУРКОВА: Но еще, ты знаешь, я подумала, что, возможно, какие-то африканские языки будут продвигать, поскольку Россия усиливает присутствие свое в Африке и усиливает пропаганду. И вообще, традиционно там была сильна российская пропаганда. Но сейчас еще больше контроль за этим регионом.
Но, на самом деле, тут движение идет наоборот – туда массово засылают специалистов по русскому языку, которые обучают африканцев русскому языку. И поскольку я как преподаватель русского как иностранного подписана на разные паблики, связанные с преподаванием русского языка, я вижу вот эти объявления время от времени: требуется преподаватель куда-нибудь в Зимбабве за хорошую зарплату на полгода. Вот куда-то зовут преподавать. Эти объявления постоянно мне попадаются. Разные африканские страны.
И еще что попадается – репортажи о том, как в разных африканских странах, даже не просто в странах, обычно берут какую-нибудь деревню африканскую, и как вот в этой деревне какой-нибудь житель этой деревни, вот он так любит русский язык, что он идет каждый день пешком сколько-то километров вот в эту школу, где приезжие преподаватели из России преподают ему русский язык. Так он стремится овладеть русским языком.
Но мы знаем, что очень многие эти студенты, которые учат русский язык, африканцы, они потом попадают на фронт. Недавно, кстати, об этом вышло расследование, по-моему, в New York Times, как раз посвященное в том числе участникам войны из африканских стран, как их заманивают на фронт.
__________________________________________________________________
К. ТУРКОВА: «Как поступать» – это подкаст «Эха». Мы решили делать этот подкаст, чтобы помочь молодым людям и их родителям сориентироваться в возможностях образования за рубежом.
К. ЛУЧЕНКО: Чтобы продолжать делать этот важный проект или другие подкасты «Эха», нам необходима ваша поддержка.
К. ТУРКОВА: Аудитория в России лишена возможности нас поддержать. Мы надеемся на тех, кто живет за рубежом.
К. ЛУЧЕНКО: Вы можете оформить регулярный донат на комфортную для вас сумму или стать спонсором на этом канале. Спасибо вам большое. __________________________________________________________________
К. ЛУЧЕНКО: Слушай, а вот скажи как преподаватель русского как иностранного, вот в Америке, казалось бы, насколько это сейчас востребовано? Грубо говоря, у наших прекрасных филологов и русистов есть ли шанс в Америке?
К. ТУРКОВА: На самом деле, мне всегда говорили местные филологи-русисты: чем хуже отношения Америки и России, тем лучше нам, тем больше работы у нас. Потому что нужно изучать язык врага, вот это все. Но это, конечно, отчасти шутка, отчасти правда. Сейчас, кстати, непонятны отношения – то ли это враг, то ли это не враг. Потому что мы знаем, что Дональд Трамп, в общем, так дружественно настроен по отношению к России, наиболее дружественно, наверное, из всех последних президентов. И поэтому тут как-то непонятно.
Но, тем не менее, требуются. И постоянно я вижу объявления на работу: специалисты по русскому языку в какие-то агентства и преподаватели.
Но и еще один аспект. Поскольку переезжают люди из России, они как-то пытаются здесь обосноваться и хотят сохранить язык семьи, им нужны преподаватели, им нужны русские школы. Так что это тоже часть аудитории – политические беженцы или кто уехал на каких-то других основаниях. Эмигранты русскоязычные, которые хотят поддерживать русский язык. Такие тоже есть. Поэтому тут у меня, например, учеников стало больше за последний год, чем было раньше. Поэтому тут сложно сказать. Разные тенденции есть.
К. ЛУЧЕНКО: То есть, товарищи русисты и филологи, работа есть.
К. ТУРКОВА: Есть, есть. Но нужен русский язык здорового человека. Не матрешки, балалайки. Но, я думаю, это всем понятно. Что мы это будем объяснять… Какой-то современный подход к русскому языку. Не имперский.
К. ЛУЧЕНКО: Да, это интересно. То есть сохранение альтернативного русского языка, как это было, собственно, с первой эмиграцией и вообще с эмиграцией советского времени, которая потом стала восприниматься как такой центр альтернативной России во всех смыслах: и литературы, и русского языка, и культуры, и церковной всякой темы, которую я хорошо знаю. И ровно поэтому потом возникла вся эта программа по кооптации соотечественников разными способами.
К. ТУРКОВА: Но знаешь, вот эти изменения в школах российских, о которых мы говорим, как они могут сказаться, в частности, на преподавании русского языка за рубежом? Негативно. Ведь выходят новые учебники. В первую очередь все эти новшества затронули учебники истории, обществоведения и так далее. До русского языка пока дело не дошло, но обязательно дойдет. И уже есть это в планах, поскольку мы знаем, что русский язык в России называют государствообразующим языком, средоточием смыслов и ценностей и так далее. Самое главное, что у нас есть – традиционные российские ценности. Поэтому это будет отражено каким-то образом в учебниках.
А, соответственно, учебники выйдут в России, по которым будут учиться школьники российские, а потом выйдут учебники обязательно и по русскому как иностранному в университетах, в которых есть соответствующие программы. В Институте Пушкина, например. И, соответственно, эти учебники, которые часто за рубежом – в Европе, в Америке – преподаватели русского языка закупают, чтобы обучать здесь детей, если сейчас они в основном нейтральны, то мы не знаем, какими они будут через несколько лет. И если раньше там в примерах было, как трактор в поле что-то вспахал, то теперь будет, наверное, что-нибудь про СВО.
Вот уже, кстати, предложено включить в курс литературы раздел о крылатых выражениях. Не просто раздел о крылатых выражениях, а в этот раздел включить современные фразы, в том числе «Работайте, братья!» и «Идем правее на солнце вдоль рядов кукурузы» (высказывание связано с военным летчиком Романом Филипповым, погибшим в Сирии).
И насчет «Работайте, братья!». Я напомню, что у этой фразы есть конкретное происхождение. Оно не связано с войной. Это слова дагестанского полицейского Магомеда Нурбагандова, который был убит в 2016 году. Но во время войны эта фраза стала гораздо шире. И она стала, по сути, таким лозунгом военных действий, под которым идут российские военные в бой. То есть «Работайте, братья!» – это, по сути, в общем, призыв убивать.
Такой создается образ единого сообщества, в котором не обсуждается цель войны, а надо просто действовать. И вот такие крылатые выражения предлагают включать в учебники. Конечно, мне не хочется об этом думать, что потом и учебники русского как иностранного. Наверное, в эмиграции будут учебники писать и создавать, и какая-то альтернатива будет. Но я к тому, что это все такая ползучая история, которая будет не только в России, но будет распространяться и на другие страны.
К. ЛУЧЕНКО: Да, вся эта идеологическая борьба, она с нами, боюсь, надолго. Это правда. Но, собственно, все равно с тем, что происходит внутри самой России, конечно, ничего не сравнится. Идеологические вот эти предметы, они же все усиливаются и усиливаются. В этом смысле, конечно, фильм Таланкина «Мистер Никто против Путина», несмотря на, в том числе, критическое к нему отношение, это, конечно, очень важный документ. Потому что все то, что он там показывал еще из материала 2022 – 2023 года, оно же все только усиливается. Уже новые поколения школьников вырастают. То есть его герои, они уже кончили школу, уже часть из них имеет все шансы оказаться на войне или какой-то другой жизненный выбор сделать.
Но за это время же меняются поколения. И вот с этого года, например, в школах идеологическая нагрузка из внеурочной деятельности, чем, собственно, занимался Таланкин в своей карабашской школе, она внедряется уже внутрь учебных предметов в обязательную программу. И это называется в официальной терминологии мировоззренческим духовно-нравственным содержанием. Но реально это вот эта самая Духовно-нравственная культура, ДНК России, которую с этого года начинают изучать пятиклассники.
Окончательно перешли на единые учебники истории. При этом, например, написаны уже учебники по Истории нашего края для оккупированных территорий. Там в Истории нашего края Донбасс и Новороссия, где, соответственно, области Украины рассматриваются в контексте истории великого российского государства.
Программа по обществознанию теперь укороченная, но она новая, и ее содержание просто открыто опирается на указ 809 президента, в котором перечислены традиционные духовно-нравственные ценности. И вот это все вот так постепенно и происходит.
А эта духовно-нравственная культура, например, она основана на новом пантеоне героев, который утвержден просто на государственном уровне. И там помимо реальных и вымышленных исторических персонажей, биографии которых детям предлагается учить и на них воспитываться, там, во-первых, часть этих персонажей просто вымышленные или их биографии вымышленные, какие-то скомпилированные, кроме того, туда входят уже участники войны против Украины и еще православные святые. Вот такой вот предмет, основанный на биографиях. Министерство просвещения открыто называет обществознание мировоззренческим предметом.
Но, кроме этого, реформировали предмет Основы безопасности и защиты Родины (это бывшее ОБЖ), где увеличилось количество часов, которые отведены на начальную военную подготовку. И там тема учебного плана, помимо строевой службы и всякой подготовки буквально к участию в военных действиях, Основы национальной безопасности, что тоже включает какой-то идеологический блок. То есть все это теперь из «Разговоров о важном», которые нам еще покажутся цветочками… Потому что они во внеурочной деятельности. Это факультатив. Он, конечно, обязательный.
Теперь еще оценки за поведение ставят для полного счастья. Оценки за поведение ставятся, в том числе, за участие в разных этих «Движениях первых», «Орлятах» и прочих организациях. То есть вот если ты участвуешь в этих формах коллективного патриотического действия, то у тебя повышаются эти оценки за поведение.
К. ТУРКОВА: Вот у меня всегда были плохие оценки за поведение. Вот кто из меня вырос? Иноагент.
К. ЛУЧЕНКО: Ты знаешь, да. В общем, да, надо быть настоящими разбойниками, это правда. Но, на самом деле, я подозреваю, конечно, что эти оценки за поведение, сейчас это пока эксперимент, но зная, как у нас все устроено, они будут добавлять баллы к ЕГЭ. Вот эти доп. баллы. Я думаю, что постепенно будут и эти оценки за поведение туда добавляться, так же как сейчас значки ГТО тебе добавляют какие-то один-два балла, которые могут оказаться очень критическими для поступления в университеты, учитывая, какая теперь драчка за бюджетные места происходит просто насмерть между олимпиадниками и детьми СВО фактически. Потому что стобалльники по ЕГЭ уже выключены из этой битвы.
В общем, конечно, честно говоря, чем дальше я все это читаю, и несмотря на то, что люди, которые продолжают в России работать в системе высшего образования, которые считают, что они сами там против войны, они совершенно адекватные, нормальные ученые, преподаватели, профессорский состав… Я далека от утверждения, что все уехали и вообще учиться не у кого. Они все говорят: «Ну да, это все есть. Но ты же понимаешь, можно же не соблюдать, можно же там как-то уйти. Но ведь при советской власти жили».
Я, во-первых, не помню, как жили при советской власти, честно говоря. То есть я в начальную школу ходила, когда Советский Союз распался. То есть я знаю, безусловно, в силу просто своих там личных интересов, в том числе и научных, но, в принципе, это не то, что хотелось бы помнить на собственном эмоциональном, психологическом уровне. Во-вторых, конечно, это способ адаптации, когда говорят: «Ничего, приспособимся. Не обязательно же в это все верить. Мы как-нибудь. Студенты же тоже не дураки».
Но я, честно говоря, не вижу просто смысла получать это образование. Еще просто его качество неминуемо портится. Оно это делает медленно, потому что образование вообще очень медленная махина, она медленно поворачивается. Там долгие циклы и принятие решений, внедрение этих решений. То есть изменить учебную программу ты можешь, только когда у тебя последний выпускник, который поступал на прежнюю версию, собственно, выпустится. И со следующего набора ты можешь ее менять. Например. Это я к тому, как все медленно происходит, безусловно.
Но вот этот курс на изоляцию и вот это поощрение идеологической работы, которая в университетах происходит. Медиков так закабалили. Тех, кто на военных кафедрах учатся, по-другому закабалили. Там же тоже нужно выплачивать затраты на твое обучение на военной кафедре, если ты после университета не идешь офицером служить.
В общем, там очень много разнообразных вот этих вроде мелких деталей, вроде каких-то нововведений, которые ты можешь избежать. Но, во-первых, у тебя большой ресурс тратится на это избегание все-таки. Во-вторых, эти детали складываются в единую картину. А в-главных, это все происходит в ситуации изоляции. Ни образование, ни наука никакая, ни гуманитарная, ни естественная, ни точная, ни творческая даже, там даже балеты, я не знаю, там театроведение, они не могут существовать в современной ситуации в той же степени закрытости, в которой все это выживало в советское время, потому что вообще по-другому устроен мир, по-другому устроен информационный обмен.
К. ТУРКОВА: Вот ты говоришь об идеологической нагрузке, которая все больше и больше становится. Уже «Разговоры о важном» – это цветочки. Но можно ли говорить об установлении какой-то одной идеологии? Или это неоднородно?
К. ЛУЧЕНКО: Мое субъективное, не то чтобы совсем оценочное, но такое аналитическое в некотором смысле суждение, что, конечно, государственной идеологии как единого учения в России не существует. У нас нет доктрины. То есть это нигде не изложено как доктрина.
Все эти отдельно взятые документы, там пантеон героев в школе или вот этот указ 809 с традиционными ценностями, где просто перечислено за все хорошее против всего плохого, там патриотизм, ценность Родины, общественной деятельности, гуманизм, труд… Но это просто такой Капитан Очевидность: трудиться – хорошо, не трудиться – плохо. Хотя сейчас с искусственным интеллектом и развитием психологии, с этими двумя тенденциями, в общем, этот тезис можно будет, я думаю, через некоторое время пересмотреть.
Но в целом это все довольно эклектично. Единой системной идеологии государственной нет. Есть только демонстрация лояльности государства, что бы оно ни делало, через вот эти ритуалы, через произнесение ритуальных формул. Нет единого контролирующего эту идеологию органа, например, поэтому кто во что горазд. Вот я знаю, что некоторые издатели говорят: «Лучше бы уж была официальная цензура. Мы бы хотя бы понимали, что можно, что нельзя. А когда тебе постфактум объявляют, что что-то нельзя, когда ты уже книжку издал…» Кто толкователь? Непонятно. Кто это все интерпретирует? Доносчик, получается у нас самый главный?
К. ТУРКОВА: И красные линии, которые все время передвигаются. Но мы приближаемся к той красной линии, когда нам надо уже завершать наш выпуск. Не так много времени осталось. И я предлагаю в конце ответить на несколько вопросов наших зрителей, которые я вот специально к нашему выпуску выбрала. Вопросов там довольно много. Но вот на которые мы можем ответить. Я начну со своего вопроса. Он касается США. Спрашивает нас один из зрителей: «А россиян пускают сейчас в США, дают визы?»
Да, можно получить визу. Нельзя сказать, что все тут закрыто, в США нельзя въехать. Вы знаете, что изменилась за последнее время иммиграционная политика, поэтому, конечно, это стало сложнее. Но можно получить студенческие визы. В Москве такие визы сейчас не оформляют. То есть нужно проходить интервью или в Астане, или в Варшаве, либо в стране, где у человека есть законное место жительства, если такое имеется.
И виза не выдается автоматически после поступления. Нужно предоставить доказательства своих финансовых возможностей, убедить консула в том, что цель поездки именно учеба, что заявитель будет соблюдать условия визы. То есть визы дают, но, возможно, этот процесс стал более долгим, более сложным. Конечно, дают и туристические визы. Но, если вы задумываетесь об обучении, вам нужна именно студенческая виза. То есть так или иначе это связано для россиян с большим количеством дополнительных сложностей. Но это возможно.
Переходим к следующему вопросу: «Можно ли учиться на английском в Германии или Австрии?» Но я подозреваю, что можно.
К. ЛУЧЕНКО: Да, в Германии и в Австрии есть англоязычные программы. В принципе, конечно, немцы все-таки любят, когда студенты учатся по-немецки. И это всячески поддерживается. Но в последнее время в связи с очевидным спросом на англоязычное образование, в том числе среди самих немцев, этих программ становится больше. Это и бакалаврские, и магистерские. В магистерских выбор англоязычных программ гораздо больше. Но и бакалаврские есть. Опять же, если это естественные науки (STEM) и IT, то их больше. Но есть и гуманитарные, они просто чаще всего связаны с чем-то британским. Английская филология, например, или американистика, American Studies. Вот эта программа везде идет на английском языке.
Более того, есть такая тенденция миграции преподавателей из Британии в Германию работать. То есть я просто знаю, что есть некоторое количество британских ученых, которые стремятся получить предложения от немецких университетов и с радостью переезжают в Германию работать.
К. ТУРКОВА: А вот еще такой вопрос. Как тебе такой вариант? Что ты о нем думаешь? Девять классов в России, потом колледж в России, потом бакалавриат в Европе. Нам пишет слушатель, почему-то об этом варианте мало говорят. Есть ли какие-то подводные камни?
К. ЛУЧЕНКО: Я, честно говоря, думаю, что нам надо будет спросить кого-то из наших экспертов по Германии. Вот у меня был выпуск, можете посмотреть, с Валентиной Васильевой. Она консультирует, помогает поступать, оформлять документы и так далее. Там есть, я думаю, ссылки под выпуском на ее блог, например. Я сейчас не рекламирую. Мы не занимаемся рекламой, мы просто пытаемся вам помочь. Но есть, кроме Валентины, некоторое количество людей, которые этим занимаются, потому что они лучше знают вот эти тонкости засчитывания лет.
Потому что среднее профессиональное образование приравнивается к немецкому Ausbildung, я предполагаю. То есть это аттестат об Ausbildung. В Германии есть аналог. Если это немецкий Ausbildung, после вы можете поступать в университет. Да, это вам засчитывается как окончание школы и Abitur. Но только на те специальности, которые можно считать продолжением вашего Ausbildung. То есть там уже выбор.
Я предполагаю, что он засчитывается как вот этот искомый 12-й класс, который выпускники 11-х классов российских школ дополняют в так называемый Studienkolleg, куда очень трудно попасть, если это государственный Studienkolleg. В частный гораздо проще. Поэтому, опять же, посмотрите наш выпуск с Николаем Плотниковым про Германию и с Валентиной Васильевой. Ссылочки все будут. В смысле они и так есть в нашем подкасте. Там все подробнее рассказано. Мы еще будем, конечно, в этом году возвращаться к теме Германии, потому что она остается одним из приоритетных направлений для российских студентов.
Учите немецкий язык, копите деньги, которых нужно не очень много по сравнению с Америкой или Великобританией, или Нидерландами, но они все равно нужны. И в Германию по-прежнему по учебным визам приезжать, в общем, приятно.
К. ТУРКОВА: И последний вопрос на сегодня. Я думаю, мы будем вот так стараться регулярно отвечать на ваши вопросы. По поводу Черногории. Туда можно в любом возрасте? Я, честно говоря, не совсем поняла, что имеется в виду.
К. ЛУЧЕНКО: Ну да, у нас нет никаких возрастных ограничений. Вопрос того, насколько вам комфортно. То есть если вы закончили среднюю школу, у вас есть аттестат, то… У нас каждый год на первом курсе, конечно, маленькие студенты, которые еще не достигли совершеннолетия, потому что рано закончили школу. Тогда там просто юридические какие-то родители подписывают согласия и так далее, пока им не исполнится 18.
Ну вот у нас в этом году один, которому 50. И человек поступил на второй курс. Черногорский факультет хорош тем, что вы можете с любым количеством курсов высшего образования, законченных в России, попасть к нам на второй курс. На третий нет, потому что у нас всего три года, это бессмысленно, и просто не наберете необходимое количество кредитов. А на второй, минуя первый, попасть можно с любым количеством. Один вы курс закончили в России, два или полное высшее образование – это неважно. Поэтому вот человек в 50 лет в этом году перевелся на второй курс. И у нас есть разного возраста студенты. Но в основном все-таки это, конечно, такая студенческая тусовка нормальная. То есть они среднего студенческого возраста.
К. ТУРКОВА: Ну, 50 – новые 30 или даже уже 20.
К. ЛУЧЕНКО: Но все-таки не 18 еще.
К. ТУРКОВА: Ну что, на этом мы, наверное, закончим наш сегодняшний выпуск. Может быть, мы как-то еще раз в таком составе соберемся, когда наберется достаточно тем.
К. ЛУЧЕНКО: Мы посмотрим, насколько этот формат понравился, стоит ли его нам, допустим, раз в полгода повторять или раз в год. Пишите, пожалуйста, комментарии, ставьте лайки, расшаривайте, подписывайтесь на «Эхо» и на наш подкаст «Как поступать».
К. ТУРКОВА: Ксения Лученко и Ксения Туркова были с вами. До встречи. Опять же, пишите, предлагайте темы. Пока.
К. ЛУЧЕНКО: До свидания.