Последнее интервью Сергея Шолохова: «Я знаю, как лгут на ТВ»
Я думаю, что это столкновение на самом деле не двух народов, а двух цивилизаций: атлантической и византийской. И это историческое противостояние было последние 500 лет. В какой-то момент отношения были более или менее цивилизованными. В какой-то момент они срывались в войны…
Интервью от 19 июня 2022 года.
Д.ГАВРИЛОВ: Сергей, здравствуйте!
С. ШОЛОХОВ: Привет-привет!
Д.ГАВРИЛОВ: Вначале позвольте блиц. А вы сегодня смотрите телевизор?
С. ШОЛОХОВ: Иногда да.
Д.ГАВРИЛОВ: А что вы там находите?
С. ШОЛОХОВ: Ну, я смотрю в основном новости. Программы я не смотрю, у меня нет времени.
Д.ГАВРИЛОВ: Вы сейчас можете читать или говорить на хинди?
С. ШОЛОХОВ: К сожалению, 9 лет, которые я изучал язык хинди, оказались потраченными зря.
Д.ГАВРИЛОВ: Как вас звали в детстве?
С. ШОЛОХОВ: Меня звали Сережик-ежик.
Д.ГАВРИЛОВ: Почему?
С. ШОЛОХОВ: Не знаю. Наверное, потому что был такой пушистый.
Д.ГАВРИЛОВ: Вы постоянно живете в Петербурге?
С. ШОЛОХОВ: Я живу на два города. У меня квартира в Москве и в Петербурге.
Д.ГАВРИЛОВ: Москва или Петербург?
С. ШОЛОХОВ: Петербург.
Д.ГАВРИЛОВ: Что вас сегодня делает сильным?
С. ШОЛОХОВ: Ну, во-первых, у меня прекрасная семья, а во-вторых, я веду здоровый образ жизни.
Д.ГАВРИЛОВ: Какую жизнь вы хотите прожить, долгую или яркую?
С. ШОЛОХОВ: Я бы хотел прожить, конечно, жизнь долгую. Насчет того, яркая она будет или нет, я уж как-нибудь сам позабочусь.
Д.ГАВРИЛОВ: Что хуже: советская цензура или отечественная нынешняя цензура?
С. ШОЛОХОВ: Нынешней цензуры нет, есть самоцензура. А при советской власти была цензура, причем она была такая совершенно безобидная, на мой взгляд.
Д.ГАВРИЛОВ: Что вы выберете: закон или справедливость?
С. ШОЛОХОВ: Я, пожалуй, выбрал бы закон.
Д.ГАВРИЛОВ: Поужинаете дома или в ресторане?
С. ШОЛОХОВ: Процентов 60 дома, а где-то 40 в ресторанах.
Д.ГАВРИЛОВ: Подъезд или парадная?
С. ШОЛОХОВ: Ну, у меня парадная. У меня лестница выходит на Неву, вид из окна на Неву. Так что у меня парадная. А подъезд — это бывает в…
Д.ГАВРИЛОВ: В спальных районах.
С. ШОЛОХОВ: Ну, даже не в спальных районах, а в домах в трущобах, где вход со двора.
Д.ГАВРИЛОВ: Вы сказали «привет-привет». Откуда это?
С. ШОЛОХОВ: «Привет-привет»? Ну, это из моего подсознания: «привет-привет», «пока-пока». Меня даже как-то обвиняли в том, что я слизал американское «бай-бай». Но американцы не говорят «привет-привет», они не говорят «хэлло-хэлло» — они говорят «бай-бай» иногда. А у меня вот все это было зарифмовано.
Д.ГАВРИЛОВ: Что вы думаете о войне на Украине?
С. ШОЛОХОВ: Я думаю, что это столкновение на самом деле не двух народов, а двух цивилизаций: атлантической и византийской. И это историческое противостояние было последние 500 лет. В какой-то момент отношения были более или менее цивилизованными. В какой-то момент они срывались в войны. В какой-то момент они снова…
Д.ГАВРИЛОВ: Но Украина — это же славяне.
С. ШОЛОХОВ: Да, но эти славяне решили примкнуть к атлантической цивилизации. Атлантическая цивилизация их обогрела, и они решили, что они атланты. То есть пожар там был на уровне торфа, а в какой-то момент ветер разогнал этот пожар, и он перекинулся уже на сосны и ели. И сейчас мы свидетели этого открытого пожара.
Д.ГАВРИЛОВ: А что делать в этой ситуации? Как потушить этот пожар?
С. ШОЛОХОВ: Ну, я думаю, что только при помощи переговоров.
Д.ГАВРИЛОВ: А можно ли вообще решить этот конфликт раз и навсегда? Вот чтобы за 500 лет всё, поставили точку?
С. ШОЛОХОВ: Не знаю, я теряюсь в этих вопросах.
Д.ГАВРИЛОВ: Так а в чем наши разногласия? Не очень понятно. Европейская цивилизация, Азия — да, мы вот такие евроазиаты. Почему мы не можем найти общий язык?
С. ШОЛОХОВ: Ну почему, Брежнев находил общий язык. Была разрядка, подписали Хельсинкское соглашение.
Д.ГАВРИЛОВ: Но хотелось бы, чтобы все это было решено раз и навсегда.
С. ШОЛОХОВ: Хотелось бы, конечно.
Д.ГАВРИЛОВ: Вы сказали о том, что разница между отечественной нынешней цензурой и советской — то, что сегодня самоцензура. А самоцензура — она же опасней.
С. ШОЛОХОВ: С этим, пожалуй, соглашусь. Причем цензура в советское время была очень забавная. Если она у меня пропустила в передачу «Ленин — гриб», то сами понимаете, что это была за цензура.
(фрагмент передачи)
С. КУРЕХИН: У меня есть совершенно неопровержимые доказательства, что вся Октябрьская революция делалась людьми, которые много лет употребляли соответствующие грибы. И грибы в процессе того, как они были употребляемы этими людьми, вытесняли в этих людях их личность, и люди становились грибами. То есть я просто-напросто хочу сказать, что Ленин был грибом. Более того, он был не только грибом — он был еще, помимо всего, радиоволной. Понимаете?
С. ШОЛОХОВ: Я выдавал эту передачу, этот фильм «Ленин — гриб» еще при советской власти. Еще в кабинете 336 сидел цензор.
Д.ГАВРИЛОВ: А сейчас вы себя чувствуете свободным? Свободным в плане творчества.
С. ШОЛОХОВ: Сейчас я выбрал такую сферу деятельности, где я абсолютно свободен.
Д.ГАВРИЛОВ: То есть у вас тоже самоцензура.
С. ШОЛОХОВ: Если бы я ринулся в какую-нибудь другую сферу деятельности, и она была бы мне желанна, я бы эту проблему для себя решал. Но постольку, поскольку та сфера деятельности, которой я занимаюсь, снимая документальные фильмы, посвященные интересным и значительным людям современности, то я там никаких проблем с цензурой не вижу.
Если человек сделал много для страны… Творческий, я имею в виду. Как, например, Олег Табаков, которому я посвятил фильм «Обломов на пути Штольца». Потому что мне показалось, что Табаков — это очень обманчивый такой с виду Обломов, а на самом деле там такой Штольц сидит. И вот раскрытию этой темы мне было интересно посвятить фильм. И никакой самоцензуры я не испытывал. Все, что было мне нужно для того, чтобы раскрыть эту тему, все мне давалось с удовольствием.
Д.ГАВРИЛОВ: Ну а когда вот актерам, например, закрывают спектакли, не дают им театральные площадки… Когда вот Юлия Ауг поплатилась за свою позицию политическую?
С. ШОЛОХОВ: Ну, я в данном случае сочувствую Юлии Ауг, конечно.
Д.ГАВРИЛОВ: Вот вы говорите, что у вас цензуры нет. Но вот артисты на себе это ощущают, когда не могут играть, когда в театры приходит полиция для проверки.
С. ШОЛОХОВ: Во время военной операции я не исключаю, что цензура может появиться.
Д.ГАВРИЛОВ: Но это было и до военной операции, к сожалению.
С. ШОЛОХОВ: Мне кажется, до военной операции как-то все всем с рук сходило.
Д.ГАВРИЛОВ: На ваш взгляд, телевидение вообще у нас было свободным? Был период, когда…
С. ШОЛОХОВ: Да, это конец Горбачева — начало Ельцина.
Д.ГАВРИЛОВ: Свободное, но безденежное.
С. ШОЛОХОВ: Совершенно верно, но уже тогда телевидение могло осваивать внегосударственные бюджеты.
Д.ГАВРИЛОВ: «Джинса»?
С. ШОЛОХОВ: Почему «джинса»? Вот, скажем, я еду в Канны. Естественно, мне никто в 1990 году денег на Канны не даст. Но существуют же какие-то еще многоходовки. Например, я знакомлюсь с директором Высшей школы киноискусства Франции. У него там студенты. Я закончил аспирантуру в Институте театра, музыки и кинематографии. Я знаком со всем аппаратом этого института. Я договариваюсь об обмене между студентами: они присылают своих студентов в Петербург, а мы посылаем своих — тогда еще вроде Ленинград был, это было еще при Собчаке, — мы посылаем, значит, наших студентов туда.
Но какая мне с этого выгода? Костя Мелякиев — так звали этого директора, — он обслуживал Каннский фестиваль своими этими стажерами, то есть своими студентами, как волонтерами, которые занимались учетом и контролем. Потому что с каждого продюсера требовалась видеокассета. Видеокассету надо было отдать телевизионщику, причем в строгие часы чтобы он их вернул, проследил. Потому что телевидение там аккредитовано, там аккредитовано 5 тысяч журналистов. Продюсеры не могут привезти 5 тысяч кассет. Поэтому нужно отслеживать судьбу каждой кассеты, чтобы всем досталось как можно больше видеоматериала, чтобы они увезли на родину этот видеоматериал.
И одного из наших операторов, который в это время был еще одновременно студентом ЛГИТМиКа, то есть Института театра, музыки и кинематографии — мы договариваемся с Костей, он берет к себе на Каннский фестиваль в качестве волонтера. Дает ему камеру Super VHS и мотоцикл, и он разъезжает по этой Круазет.
А еще Костя, поскольку он прекрасно знает французский и русский, он со всеми берет интервью, с кем мы согласуем эти интервью. Таким образом на ровном месте я получаю передачу на 120 минут из Франции, с Каннского фестиваля, со всеми звездами, которые были там, включая наших — там Алексей Герман был членом жюри. Ну, в общем, там роскошный материал. И я его монтирую уже здесь и выдаю в эфир. Это была первая передача на телевидении о Каннском кинофестивале. Поэтому было очень много разных многоходовок, уверяю вас.
Д.ГАВРИЛОВ: Но существовала же «джинса». Тогда можно ли назвать телевидение свободным?
С. ШОЛОХОВ: «Джинса» существовала, когда появилось законодательство, запрещающее «джинсу». То есть реклама, пропущенная не через рекламный отдел, считалась «джинсой». До появления этого постановления ситуация была такая: вот вам эфир — кормитесь, как можете.
Д.ГАВРИЛОВ: А как кормились тогда?
С. ШОЛОХОВ: Ну, лучшее средство кормежки — конечно, это были алкоголь и сигареты. Ну вот, например, приезжает съемочная группа в Венецию. А мой спонсор, которого я пишу совершенно официально в конце программы — тогда же никаких restrictions по поводу алкоголя не было, — коньяк Hennessy. Съемочная группа известного фильма приезжает в Венецию. Мы встречаемся в отеле Des Bains, где роскошный бассейн. Мы плаваем в этом бассейне в отеле Des Bains, а у бортика стоит такая распахнутая шкатулочка — ну, такая большая шкатулка, в которой Richard Hennessy, который стоит 2 тысячи евро или даже больше (хотя тогда еще евро не было, тогда мы расплачивались в лирах, по-моему), и две рюмочки. Мы подплываем к этому маленькому замку, наливаем себе в рюмочки — в бокалы, точнее, не в рюмочки, — коньяк Hennessy, выпиваем и плывем дальше. Вот этот сюжет Richard Hennessy проплачивает очень неплохо.
Д.ГАВРИЛОВ: Скажите, почему удалось сделать такой рывок Ленинградскому телевидению в конце 80-90-х годов? Я не хочу умалять ни в коем случае все заслуги Ленинградского телевидения, но это региональное телевидение. Но почему оно так вырвалось вперед, оно стало авангардным?
С. ШОЛОХОВ: Оно не было региональным. Ленинградское телевидение вещало до Урала. Это было федеральное телевидение.
Д.ГАВРИЛОВ: Я понимаю, да. Но сам статус был — он такой региональный. Почему тогда удалось выстрелить, а сегодня в Петербурге не удалось сделать что-то типа «Дождя» — для успешных, для интеллектуалов?
С. ШОЛОХОВ: Ну, все-таки канал в Москве имеет гораздо большую амплитуду возможностей и по финансированию, и по охвату территорий. В Петербурге такого незаметно. Здесь на ровном месте начать…
Д.ГАВРИЛОВ: Но в Петербург переезжает «Газпром», например.
С. ШОЛОХОВ: И что? «Газпром» уже…
Д.ГАВРИЛОВ: Который дает много денег в бюджет.
С. ШОЛОХОВ: Канал «Дождь» не был бюджетным.
Д.ГАВРИЛОВ: Я понимаю, да. Но в город идут деньги, а, соответственно, деньги где-то тратятся, и на эти деньги можно и создавать другие бизнесы.
С. ШОЛОХОВ: В Петербурге вообще какая-то повышенная степень инертности и безразличия. В Москве, например, если какая-то премьера, то сбегаются на нее просто все: от руководителей отделов культуры соответствующих изданий, журналов, газет, телепрограмм, до просто светских тусовщиков. В Петербурге премьеры — ну, приходит там один редактор. Газет всего пять — или сколько у нас газет? То есть, конечно, для нашего многомиллионного города у нас со средствами массовой информации очень кисло.
Д.ГАВРИЛОВ: А с чем это связано, на ваш взгляд? Чего не хватает, кого не хватает?
С. ШОЛОХОВ: Я думаю, тестостерона не хватает.
Д.ГАВРИЛОВ: Но вот тогда-то получилось, 30 лет назад.
С. ШОЛОХОВ: Но 30 лет назад это была сила советской инерции. Во-первых, мы вещали на Москву. У нас был метровый канал, мы вещали до Урала, мы вещали на всю европейскую часть СССР. Это раз. Это очень большой ресурс. Сейчас в Питере такое представить себе невозможно.
Горбачев — все-таки, при всех его слабостях, он сделал гигантский такой толчок общему народному культурному энтузиазму. Казалось тогда, что культурным поприщем можно перестроить жизнь и начать новую, счастливую. То есть энтузиазм в обществе был очень высоким, градус.
Затем, партийное начальство на всякий случай ничему не мешало — не дай бог потом придут к власти «эти» и нас отправят в Сибирь. Поэтому партийное начальство вообще ни во что не вмешивалось. Собчак был другом моей начальницы Курковой. Естественно, против мэра города никто ничего затевать не мог и не хотел.
А то, что они там еще и дружили с Ельциным — это отдельная песня. Я однажды снял Ельцина в Высшей комсомольской школе, где он выступал как оппозиционер с комсомольцами. Его пригласили рассказать, что же он думает про перестройку. А мой приятель был директором видеоцентра этой Высшей комсомольской школы. И когда выступление закончилось, он позвонил мне, говорит: «Серега, приезжай, есть дело». Я приезжаю к нему, он мне дает кассету. «Вот, — говорит он, — езжай к себе в Питер и покажи народу». Я спрашиваю: «А что, к тебе разве не пришли после выступления Ельцина молодые люди в серых пиджаках с серыми глазами?» Он говорит: «Пришли». Я говорю: «И как? Откуда у тебя кассета?». Он говорит: «Они все забрали, но у меня еще есть маленький секретный магнитофончик. О нем они ничего не знали. Вот тебе эта кассета».
Я надел черный плащ, черную маску, черную шляпу, поехал на «Красную стрелу». Приезжаю в Петербург, еду сразу на Чапыгина. А у меня как раз уже начинается монтаж моего выпуска «Пятого колеса». Ну, естественно, захожу к Бэлле и говорю: «Вот у меня такая удача — я записал Ельцина» (тогда опального). Она говорит: «Покажи». Я показываю. Она говорит: «Дай». Я даю. Она говорит: «Больше его не увидишь». Я говорю: «Как?». — «Ельцин мой, понял? Чтобы ни Ельцина, ни Собчака у меня не брал, не перехватывал». Она в своем «Пятом колесе» выдала тут же этого Ельцина. То есть они все там между собой еще тусовались на своем уровне.
Д.ГАВРИЛОВ: Но вот вы говорите, что против Собчака нельзя было высказываться — это же тоже такая цензура.
С. ШОЛОХОВ: Так дело в том, что не то что нельзя было — не хотелось. Нет, там была оппозиция, вполне себе на телевидении были реакционеры, которые считали Собчака исчадием ада. То есть все это было. Но прогрессивный эфир, который воплощала Бэлла с «Пятым колесом», Собчака превозносил. Я был от этого отстранен, мне Ельцина и Собчака запретили. «Это не твой кусок», было мне сказано.
Д.ГАВРИЛОВ: А что с сегодняшним телевидением? На ваш взгляд, там работают за деньги — для того, чтобы покрыть ипотеку, дети? Или те, кто там работает — они действительно верят в то, что они транслируют?
С. ШОЛОХОВ: Телевидение — я не могу говорить о телевидении вообще. Существует масса разных форматов…
Д.ГАВРИЛОВ: Но вы смотрите новости. Вы сказали в самом начале, что смотрите новости. Вы им доверяете?
С. ШОЛОХОВ: Я никому не доверяю. Я сравниваю разную информацию и доверяю только себе.
Д.ГАВРИЛОВ: А откуда вы еще получаете информацию?
С. ШОЛОХОВ: Ну, во-первых, я пролистываю YouTube, пролистываю все, что там есть интересного. Затем, у меня есть Facebook. Я пролистываю Facebook и получаю кое-какую информацию оттуда. Затем, я иногда слушаю радио.
Д.ГАВРИЛОВ: Вам хватает сейчас информации, объективной информации?
С. ШОЛОХОВ: Поскольку я получаю информацию из самых разных источников, мне кажется, что у меня ее даже чересчур.
Д.ГАВРИЛОВ: Сергей, чем вы сейчас занимаетесь? Почему вас не видно на телеэкране и в YouTube?
С. ШОЛОХОВ: Ну, меня не видно на телеэкране по одной простой причине: я не делаю передач про фестивали в связи с тем, что фестивали накрылись. Но я делаю фильмы. Последний свой фильм, который был в эфире — потому что я продолжаю их делать, — который был в эфире Первого канала, назывался «Учитель как призвание». Моему старинному другу Алексею Учителю исполнилось 70 лет, и я решил, что надо подвести какой-то итог его творчества. Потому что я слежу за ним последние 30 лет. Еще когда он был режиссером-документалистом и снял прекрасный фильм «Рок» и фильм «Обводный канал», я уже тогда работал на телевидении, и я посвятил ему целый сюжет в своей передаче, которая называлась «300 метров надежды».
Потом, когда я уже был приглашен Бэллой Курковой в передачу «Пятое колесо» и занимался кинематографом отечественным и уже зарубежным, потому что свой первый Каннский фестиваль я сделал в 1990 году для «Пятого колеса», Учитель делал прекрасные фильмы. Еще молодой Учитель делал еще такие очень свежие фильмы. Я не хочу сказать, что сейчас несвежие фильмы, но тогда они были еще как бы прелестно наивные, в этом смысле свежие. Назывались «Дневник его жены» и «Мания Жизели». И мы с ним снимали сюжеты на эту тему в Петродворце, где шли съемки, и в Ялте, где нашли дом для французского периода жизни Бунина, в эмиграции. Потом были тоже очень интересные фильмы — «Космос как предчувствие» с Евгением Мироновым… Не видели его?
Д.ГАВРИЛОВ: Видел, да. И с Ириной Пеговой.
С. ШОЛОХОВ: Да-да-да. Вот я их позвал в свой фильм. Женя замечательно рассказал про работу с Учителем. Потом был Володя Машков в фильме «Край». Не видели фильм «Край», где между собой соревнуются паровозы? Тоже прелестная история. И с Володей Машковым мы тоже много снимались — и под Петербургом, и потом уже в связи с юбилеем, ну и так далее. Затем фильм «Матильда». Видели фильм «Матильда»? Это не самый лучший фильм Учителя, я не делаю из него икону, но, тем не менее, он вполне себе такой знаковый. Замечательно там неожиданно сыграл Данила Козловский, который тоже украсил мой фильм. То есть я постепенно так…
Д.ГАВРИЛОВ: То есть у вас продюсерская работа сейчас?
С. ШОЛОХОВ: …месяц за месяцем снимал звезд, а потом их всех собрал в этот фильм и выдал его по Первому каналу за 15 минут до начала дня рождения Алексея Учителя.
(фрагмент фильма)
С. ШОЛОХОВ (голос за кадром): У него снимаются самые яркие звезды современности. Его фильмы дважды выдвигались на премию «Оскар» и номинировались на «Золотой глобус». Среди наград — приз за лучшую режиссуру в Карловых Варах, главный приз Московского кинофестиваля «Золотой Святой Георгий», многочисленные «Ники» и «Золотые орлы».
С. ШОЛОХОВ: Ему исполнялось 31-го числа 70 лет, а мы вставили в эфир этот фильм в 23:45. То есть как раз когда у него случился день рождения, фильм еще продолжался.
Д.ГАВРИЛОВ: А как вы относитесь к «перерождению» Владимира Машкова, когда великолепный актер возглавил театр и стал просто таким прислужником режима, даже рассорившись с собственной дочерью?
С. ШОЛОХОВ: Я не знаю всех мотивировок в этой ситуации. Знаю, что там конфликт с дочерью, я слышал об этом. Я то ли читал, то ли видел в интернете.
Д.ГАВРИЛОВ: Да, на почве разногласий по поводу Украины.
С. ШОЛОХОВ: Да-да-да. Ну вот Миронов с Машковым получили по театру и решили, что они оплот режима.
Д.ГАВРИЛОВ: Но Миронов высказывается очень осторожно.
С. ШОЛОХОВ: А Машков разве высказывается?
Д.ГАВРИЛОВ: Высказывается, да. Причем публично высказывается. У вас была стажировка в США, мне кажется. Да?
С. ШОЛОХОВ: Ну, я бы даже не сказал, что это стажировка.
Д.ГАВРИЛОВ: Или это преподавательская деятельность?
С. ШОЛОХОВ: Есть такая в Америке позиция — во всяком случае, в Гарвардском университете, — fellow. Это как бы друг факультета. Это не стажер, который должен там посещать какие-то эти самые утренники, а это fellow, которому дается свой кабинет со своим компьютером (тогда уже были компьютеры), и который принимает участие в жизни кафедры. Я был fellow Школы управления правительствами имени Джона Кеннеди факультета журналистики Гарвардского университета.
Д.ГАВРИЛОВ: А что вы там делали?
С. ШОЛОХОВ: В мои обязанности входило присутствовать на ланчах со студентами и аспирантами и отвечать на их вопросы. В мои обязанности входило и рассказывать детально, что происходит с прессой, политикой (и публичной политикой, и теневой политикой) в доступных мне сферах деятельности.
Д.ГАВРИЛОВ: В чем наши отличия Россияне — американцы, хомо советикус — американцы.
С. ШОЛОХОВ: Ну, постольку поскольку у нас на факультете учились исключительно дети миллионеров, и еще по квоте там были национальные меньшинства, то это не совсем было репрезентативно. То есть они представляли высший класс Америки и квоты. То есть уже тогда — это был 1991 год, когда я туда уехал, я там был полгода, — уже тогда черный американец нетрадиционной ориентации имел гораздо больше прав и привилегий, нежели белый зажиточный американец стандартной ориентации. Так что…
Д.ГАВРИЛОВ: А вы считаете, что это правильно, когда мы должны определенное количество ролей отдавать людям с темным цветом кожи, обязательно в картине должен быть гей?
С. ШОЛОХОВ: Это американские проблемы.
Д.ГАВРИЛОВ: Это такая американская толерантность. Насколько это правильно?
С. ШОЛОХОВ: Это не наша проблематика. Когда мы жили в «империи зла», то действительно существовали, на мой взгляд, правильные квоты. Все граждане союзных республик имели возможность поступить в федеральный центр по своим квотированным спискам. То есть они не вступали в конкуренцию с россиянами, они имели свои квоты. А сейчас как обстоят дела, я, честно говоря, не в курсе. Я отошел достаточно далеко от университетской жизни.
Д.ГАВРИЛОВ: Ну, если говорить о кино, то как вам такая позиция, что обязательно мы вот эту роль должны отдать темнокожему?
С. ШОЛОХОВ: Ну, эта позиция — с одной стороны, это как бы маятник, который качается то туда, то сюда, но, с другой стороны, есть два мнения на этот счет. С одной стороны, конечно, демократия — это такая организация общества, когда большинство не давит на меньшинство, когда у меньшинства есть не меньше прав, чем у большинства. И, соответственно, если появился черный злодей, то обязательно должен быть черный добрый полицейский. Если появился плохой гей, должна появиться хорошая лесбиянка. Ну и так далее. То есть это вот такой баланс. С другой стороны, если тут заиграться с этим балансом, то можно забыть, что кино все-таки не только аттракцион, но еще и когда-то было искусством. И хотелось бы все-таки держаться и этой планки тоже, то есть ориентироваться на какие-то идеалы искусства и кино, где кастинг определяется художественным замыслом, а не политической корректностью.
Мне кажется, что 50-е годы, 60-е… Ну, мне нравятся, надо сказать, и фильмы Спилберга, так что я как бы не особенный ретроград в этом плане. Но просто иногда очень смешно смотреть на эти фильмы, поскольку у американцев…
Д.ГАВРИЛОВ: Может быть, вам даже и «Знакомство с Факерами» нравится? Я здесь не осуждаю вас.
С. ШОЛОХОВ: Дело в том, что поскольку у Америки очень такая кислая история, то есть ей насчитывается очень мало лет… Я там был в одном музее, который был возведен вокруг дуба, куда попала пуля во время Гражданской войны. И вот эта пуля была священной реликвией этого городишка, постольку поскольку она попала в дуб и запечатлела момент истории, которая случилась с этим городишком. Они возвели вокруг нее стеклянную коробку и продавали туда билеты, чтобы посмотреть на эту пулю. И туда выстраивалась очередь американцев, чтобы на нее посмотреть. И постольку поскольку история там такая не совсем многосюжетная, то и кино в результате снимается не про исторические личности, а про динозавров.
Д.ГАВРИЛОВ: Какой сегодня фильм отражает существующую реальность? Что бы вы сегодня советовали посмотреть — современное кино, старое кино?
С. ШОЛОХОВ: Ну, тут я думаю, что любители старого кино посмотрят что-то свое, оно безгранично.
Д.ГАВРИЛОВ: Ну вот в нынешней такой геополитической ситуации, когда, если брать Россию, то общество просто разделилось на два лагеря, есть такая определенная черта — сейчас через кино можем ли мы найти общий язык?
С. ШОЛОХОВ: Через кино, созданное художником, всегда можно найти общий язык. Через кино, созданное ремесленником, никакого общего языка найти невозможно. Постольку поскольку сейчас отечественный кинематограф в силу исторических обстоятельств будет вне конкуренции… Американское кино ушло из нашего быта, из нашей жизни, а оно составляло 70% проката, если вы знаете. Пять американских мейджоров, то есть «Дисней», «Сони», «Уорнеры», «Парамаунты» — кого там я еще забыл? — их фильмы составляли 70% нашего проката. Поэтому если кинотеатры не закроются, то они, конечно, будут показывать кино отечественное, и, может быть, из Южной Азии что-нибудь, из Латинской Америки. Насколько такое кино будет способствовать диалогу с представителями атлантической цивилизации, я не знаю.
Д.ГАВРИЛОВ: Ретроспективы сейчас есть. Мне кажется, всегда хорошо посмотреть старое кино.
С. ШОЛОХОВ: Да, безусловно.
Д.ГАВРИЛОВ: На большом экране. Но когда мы увидим Тарковского, например?
С. ШОЛОХОВ: Безусловно, конечно. Кинотеатры пытаются найти свой путь выживания в этой ситуации.
Д.ГАВРИЛОВ: Но в то же время говорят, что вполне могут существовать и пиратские версии.
С. ШОЛОХОВ: Ну, пиратские версии — это уже за пределами нашего…
Д.ГАВРИЛОВ: Ну, когда говорят о национализации компаний в России, то, по-моему, это, получается, в порядке вещей.
С. ШОЛОХОВ: Ну, во всяком случае, «золотая кладовая», которая сейчас во многом оцифрована — я имею в виду кинокладовую на «Мосфильме»; там достаточно большое количество фильмов уже оцифровано, — она вполне может выйти в прокат и стать таким приятным сюрпризом для любителей кино. Потому что не все все-таки любят смотреть кино на планшетах и смартфонах. Все-таки тоска по такому большому экрану и прекрасному звуку — она сохранилась, она еще не выветрилась. И такие фильмы, которые полюбились, которые безошибочно действуют на зрителя — они могут в скором будущем украсить наш кинотеатр.
Д.ГАВРИЛОВ: Есть такое мнение, давно уже высказывается, что российское кино в жопе. Вот за последние годы все-таки мы что-то смогли создать, что может быть востребовано в других странах, что может быть достойно представлено на кинофестивалях?
С. ШОЛОХОВ: Да, я не такой пессимист, потому что я все-таки посещаю довольно много кинофестивалей. То есть я не посещаю тематические фестивали — там, фестиваль, посвященный фантастике, например, или фестиваль, посвященный пожарам в лесу. Это как бы без меня. Но вот такие фестивали, которые собирают отборные отечественные фильмы… Такие, как русская секция Московского международного кинофестиваля. Такие, как «Кинотавр», который, к сожалению, в этом году прекратит свое существование, и, наверное, его заменит другой проект — тоже будет в Сочи, но уже с другим составом участников и отборщиков. Такие фестивали, как…
Д.ГАВРИЛОВ: Это потому что Роднянский не продает.
С. ШОЛОХОВ: Он владелец прав, и он не собирается эти права кому-то отдавать. Может быть, посмотрит, последит за ситуацией и возобновит свой фестиваль. Я пока не в курсе. Ну вот есть еще фестиваль «Окно в Европу», что в Выборге. Там среди массы всяких секций есть секция «Конкурс», и там довелось посмотреть тоже достаточно интересные фильмы, достаточно смешные. Например, в этом году — то есть не в этом году, а в конце прошлого, — я видел совершенно прелестный фильм, «Бессмертная жизнь» или «Жизненное бессмертие» — я уже точно не помню название. Это английский наш соотечественник, который уехал в Лондон и стал всемирно известным венчурным брокером. У него там в 30-ти странах бизнес. Фалькович его фамилия. По-моему, его зовут то ли Дмитрий, то ли Валерий, но, в общем, Фалькович — это точно.
(фрагмент фильма)
Нахера они бегут? Вот они от чего хотят убежать? То есть они хотят продлить свою жизнь. То есть они хотят дольше жить. Думай теперь о красоте бытия, б…, о телочках, о детях — обо всем хорошем.
С. ШОЛОХОВ: И вот фильм, который отобрали в Выборг, его последний фильм, мне показался очень занятным. Во-первых, он сделан с бесконечным чувством юмора. Во-вторых, герой показывает вот эту среду, в которой живет его семейка, и делает это настолько прекрасно, с прекрасными деталями, которые вызывают чувство добродушной иронии… Так вот, когда ему исполняется 46 лет, он подумывает, что жизнь конечна. И поскольку он ворочает миллионами, и друзья у него тоже все миллионеры, он придумывает создать фонд бессмертия. То есть этот фонд должен изобрести, соответственно, снадобье, которое, будучи впрыснуто в вены друзьям и участникам его клуба, обеспечит им вечное существование. Но на этот фонд, они посчитали, нужен триллион долларов. И вот в течение фильма он начинает их собирать.
Он встречается со своими друзьями, с английскими своими друзьями, у них там идут бесконечные беседы о том, насколько это все политически грамотно. Потому что если, например, они изобретут это средство для бессмертия, то не усилит ли это накал классовой борьбы? Потому что сейчас гендерная проблематика — она все-таки немножко смягчила противоречия, классовые противоречия в обществе. А если богатые будут бессмертными, а бедные будут смертными, то это может привести к вспышке классовой борьбы. Может быть бунт, и этот бунт сложно будет подавить.
При этом он с этими приятелями все время пьет бесконечные напитки. Причем эти напитки обязательно привозят самолетом из России, из Москвы, потому что к ним полагается только русская закуска, которой в Лондоне нет. И они отправляют самолетик в Москву, чтобы прикупить докторской колбасы.
Д.ГАВРИЛОВ: Интересно, а вот про сегодняшнее время когда будут фильмы и про что они будут?
С. ШОЛОХОВ: Так про сегодняшнее время можно говорить иносказательно. Можно взять сюжет из, не знаю, 1938 года и повернуть его таким образом, что это будет про сегодня. Например, на фестивале «Кинотавр» мое внимание привлек фильм Натальи Меркуловой и Алексея Чупова, который назывался «Капитан Волконогов бежал».
(фрагмент фильма)
Что вы у себя в самодеятельности поете? Пойте.
Полюшко-поле, полюшко широко поле…
Я отправился, Федя, прямиком в ад. Знаешь, что мы там делаем? Мучаемся.
С. ШОЛОХОВ: Этот фильм посвящен карательным органам, которые занимались зачистками в Ленинграде где-то в 1939 году — или в 1938, я уж точно не помню. Они все отличаются чем? Они, во-первых, работают во дворце. А во-вторых, художница фильма по костюмам Надежда Васильева, которая вдова Балабанова Алексея — она их одела в красные шальвары и в черные кожаные куртки. И вот они все с красными воротничками — шальвары такие тоже красные, широкие черные сапоги, черные куртки, — они разъезжают в черных этих лимузинах по Ленинграду и творят свои злодейства. А толпа вся в ватниках, они как бы такие серые. То есть народ и власть — они так прекрасно упакованы.
Герой понимает, что сейчас начнется зачистка в их собственном ордене, потому что кто-то из них уже выкинулся из окна, кого-то отвезли на кладбище… И он бежит оттуда. Его играет Юра Борисов, который сыграл в прошлом году в пяти фильмах, по-моему, он самый популярный актер сейчас. Вот он бежит, и ему является его вот этот погибший подельник, скажем так, и говорит, что тут, на том свете, я не успел сделать одну вещь: меня не простил никто из тех, кого я репрессировал. Поэтому, если ты хочешь на том свете попасть не на сковородку, а куда-то в более привлекательное место, ты найди родителей жертвы своих этих репрессий и вымоли прощение, и тогда у тебя есть шанс.
И дальше начинается уже такой Бокаччо: герой путешествует из одной ситуации в другую, он ищет всех родителей или родственников своих жертв и вступает с ними в отношения. Это просто все сделано сказочно. Каждая новелла — это просто как увертюра в хорошей опере.
Д.ГАВРИЛОВ: А сегодня можно снять такое кино о репрессиях, о войне, если…
С. ШОЛОХОВ: Так это кино вчерашнее, его вчера сняли.
Д.ГАВРИЛОВ: Вчера сняли, а сегодня у нас военные действия на Украине.
С. ШОЛОХОВ: Кино говорит про сущность любого противопоставления власти и народа и что из этого может произойти. Поэтому фактура этого кино, с рыцарями вот этого ордена, который посвятил себя злу, и героями, у которых выпрашивается прощение, и как они себя ведут — это совершенно срез нашего общества. Причем это сделано в увлекательной, художественной, игровой форме.
Д.ГАВРИЛОВ: В самом начале вы сказали, что на хинди сегодня не можете ни прочитать, ни сказать.
С. ШОЛОХОВ: Да, я вам начал рассказывать про профессора Балина, который был вызван университетским начальством, чтобы взять у меня экзамен по хинди. Представляете, прекрасный летний день, профессор Балин садится в машину и едет из Комарова, от своего фонтана, на восточный факультет, на Университетскую набережную, чтобы принять экзамен у этого придурка, который не захотел сдавать английский. Ну, естественно, он находит мою первую же ошибку и ставит мне два. Так что я пролетел. Тем не менее, какие-то я фразы запомнил: «Мера нам Сергей хэй», «Дели сабсе бара нагар хэй»…
Д.ГАВРИЛОВ: А что это означает?
С. ШОЛОХОВ: «Мера нам Сергей хэй» — «Меня зовут Сергей». «Дели сабсе бара нагар хэй» — это «Дели самый большой город». Ну и так далее.
Д.ГАВРИЛОВ: А вам это помогло в жизни?
С. ШОЛОХОВ: Вы знаете, это даже повредило.
Д.ГАВРИЛОВ: Почему?
С. ШОЛОХОВ: Ну, во-первых, я провалил экзамен и, соответственно, не поступил на востфак, то есть в результате я поступил на филфак. Может быть, это даже и к лучшему, потом выяснилось. Но однажды на каком-то фестивале меня познакомили с двумя индусами, которые были режиссером и оператором фильма из конкурсной программы. И я, как человек светский, решил сказать пару слов на их языке и сказал им: «Намасте, мера нам Сергей хэй». А они скривились как-то. Я даже не понял, в чем дело. То есть они как-то холодно мне очень ответили. А потом я спросил, в чем дело, у нашего общего знакомого, и он сказал: «Понимаешь, дело в том, что на хинди в Индии говорят только представители низшего класса, то есть шудры и вайшью иногда. А они из кшатриев, они из высшего рода, они говорят только по-английски. И то, что ты не стал с ними говорить по-английски, а перешел на язык рабов, их немножечко обидело».
Д.ГАВРИЛОВ: Скажите честно, вам надоели вопросы про Ленина-гриба?
С. ШОЛОХОВ: Нет, вопросы мне не надоели. Меня просто удивляет, почему все мне говорят, особенно девушки: «Ой, а я поверила, а я поверила. Но вы там расхохотались, и я поняла, что все это как бы несерьезно». Я говорю: «Вот тут вы совершаете большую ошибку, потому что если мы расхохотались, это не значит, что мы говорили неправду. Мы говорили только правду, просто правда тоже бывает смешной».
Д.ГАВРИЛОВ: В самом конце я хочу вас спросить: если представить, что будет через год… Сейчас середина мая 2022 года. Давайте перенесемся в середину мая 2023 года. Где вы будете находиться, что вы будете делать и какие люди вас будут окружать, и вообще что будет с нами?
С. ШОЛОХОВ: Ну, я надеюсь, что как-то все устаканится, и я окажусь в мае-месяце на Каннском фестивале, как я делал 30 лет подряд.
Д.ГАВРИЛОВ: Спасибо, Сергей!
С. ШОЛОХОВ: Спасибо!
Д.ГАВРИЛОВ: Пока-пока!
С. ШОЛОХОВ: Пока-пока!