Зубоскалить или печалиться вряд ли теперь имеет смысл
Две иконы Божьей Матери под праздник Входа Господня в Иерусалим заступили на боевое дежурство в кафедральном соборе: «Владимирская» и «Донская». Когда с месяц назад слух превратился в обещание, я предположил, что это должно случиться где-то вокруг Пасхи. Почти полное отсутствие комментариев внутри и вне России навело на пару мыслей.
Зубоскалить или печалиться вряд ли теперь имеет смысл – историю с «Троицей» все помнят. Лучше сохранить голову в холоде, а ноги в тепле. Перенос святынь всегда, в древности и сегодня, представляет из себя перформативный акт веры. Акт, который призван мобилизовать эмоциональную энергию, которая кому-то требуется для решения серьезных задач. Казалось бы, при чем здесь наш секулярный мир?
Патриарх, со свойственным ему последние годы благочестиво-подобострастным косноязычием, кое-что все же смог донести: спасибы розданы в должной иерархии, снисходительно – даже министру культуры и сотрудникам Третьяковки, что мол не чинили препон. Затем, опять же иерархически, выдано чинопоследование молитв – о президенте, о воинстве, против супостатов. Эти молитвы отныне наконец-то, после десятилетий «плена», и иконы прославят, и страну защитят должным образом.
Всё это может показаться риторикой, прикрывающей имущественные интересы РПЦ, принципы баш на баш, определяющие испокон веков отношения духовного и светского начал в жизни человека и в истории христианских церквей. Действительно, в жизни РПЦ много и такого: вдруг на очереди петербуржский Исаакий? Но не думаю, что дело только в собственности: иконы, пишут, остались на балансе галереи. Дело в перформативном акте веры.
Иконы встали перед иконостасом, вроде справа, если верить появившимся фотографиям, то есть, перед светлые очи тех, кто на праздничные богослужения окажется в первых рядах. Сплочение этих первых рядов – дело веры, а вовсе не только разума или наживы. Во что им всем полагается верить, думаю, всем и без меня понятно. Поэтому только на первый взгляд кажется, что великие иконы, в сравнении с камерной толмачевской церковью для «Владимирской» и залом XIV века в Третьяковке, осиротели.
Важна не доступность их для глаз трудовых молящихся масс, заявленная. Важно, кто и в какой момент литургического года, объединится перед ними вокруг благочестивого государя. Так бывало и в Средние века. Образы, не несущие в себе формально даже ничего особо коллективного, не то что политического или милитаристского, оказывались катализаторами великих свершений. И нынешние элиты вовсе не зачитывались книжками моих учителей, от которых я все это узнал. В Средние века великие иконы писались для глаз двух десятков людей, решавших все за всех. Что-то изменилось?
И последнее раздумье геополитического свойства. Перенос икон в канун Страстной призван явить нам единство, симфонию духовной и светской властей в тяжелый для родины час. Патриарх оную симфонию на своем языке по мере сил озвучил. Одновременно на других берегах первый понтифик из США послал куда подальше своего земляка с его иранской авантюрой.
Этот казус интересует меня не меньше очередного русского гамбита. На Западе в Средние века папа римский чаще посылал к чертям императора, чем числил во спасителях цивилизации. Исключениям хватит пальцев одной руки. Из этой традиции сложилось такое соотношение духовного и светского, которое и позволило Льву XIV на Пасху коротко и ясно осудить войну: «это не путь Христа». И это – после того, как он сам пронес крест через Рим. «Императору» (и, кажется, безбожнику) Трампу остается лишь материть иранцев и грозить эсхатологическими последствиями. Я почувствовал вдруг разницу между Востоком и Западом.