Жесты геополитического значения
Владимирскую икону из Третьяковской галереи могут передать церкви.
(Фонтанка)
Искусствовед и журналистка Софья Багдасарова сообщила в своем телеграм-канале, что Владимирскую икону Божией Матери могут передать из Третьяковской галереи церкви — предположительно, в храм Христа Спасителя. По информации ее источников, это может произойти уже в апреле, до Пасхи.
Речь идет о передаче не только этого экспоната. По данным Багдасаровой, музей также может отдать Донскую икону Божией Матери — она отправится в Донской монастырь и Дмитровский крест.
Искусствовед связывает решение о передаче икон с недавним уходом Елены Проничевой с поста гендиректора Третьяковской галереи.
Очередная древняя икона передается Церкви. Поскольку, в отличие от предыдущего казуса три года назад, об этом разговоров намного меньше, позволю себе несколько банальностей, за которые заранее прошу прощения у друзей из цеха византинистов, русистов, историков искусства. Заодно, пожалуйста, поправьте, если я не прав. Картинок не будет – и без того всем все понятно.
Владимирская икона Божией Матери к городу Владимиру имеет отношение, опосредованное св. Андреем Боголюбским, который вывез ее в 1155 году из своего монастыря в своем удельном Вышгороде, что под Киевом. Имел право. Тем самым он указал, что именно этот образ, тогда совсем новый, уже особо почитался в княжеской семье, как минимум – лично им. Икона константинопольского, чисто греческого письма, принадлежит к типу «умиления», т.е. отражает тайну отношений между Сыном и Матерью. Отражает она эту тайну столь явно и искренне, с таким подлинно греческим гуманизмом, что это почувствовали уже киевский князь Мстислав Владимирович, которому икону подарили около 1130 года, и его племянник, князь Андрей, впоследствии убитый заговорщиками. Немудрено, что великолепный, царственный образ вскоре приписали кисти самого апостола и евангелиста Луки и объявили чудотворным. В 1395 г., когда Тамерланом несло за тысячу верст, привезли икону защищать новую собирательницу земель русских. На месте встречи поставили Сретенский монастырь и проложили Сретенку.
«Владимирская икона» волею судеб стала одним из важнейших оберегов князей, дружин, воинства, народа, страны. Где «Владимирская», там и столица.
В наше непростое время конкретное местонахождение талисмана такой силы – вопрос еще менее праздный, чем нахождение рублевской «Троицы», таковым талисманом никогда до заявлений патриарха Кирилла в 2023 году не служившей. Именно для «Владимирской» между светским государством в лице музея и Русской православной церковью на моем веку было заключено особое соглашение. Икону можно было в музейных условиях хранения смотреть глазами туриста и одновременно почитать ее как полагается православному прихожанину, в том числе, прикладываться к ней, т.е. целовать, читать молитву про себя или шепотом. Я много раз это видел – и радовался, будучи сам и тем, и другим. И тоже прикладывался – можете относиться к этому как вам заблагорассудится.
Где именно «Владимирская икона» будет стоять отныне, пока вроде не уточняется. Естественно, Церковь пообещает обеспечить очень хрупкому образу должные условия хранения. Воздержусь от смутных сомнений и сетований на хрупкость подобных обещаний. В принципе, у Церкви и ее руководства есть все возможности для того, чтобы таковые условия создать, в диалоге с настоящими хранителями сокровищ – реставраторами и хранителями музеев. Но есть и та маленькая деталь, что чехарда в руководстве Третьяковской галереи странным образом совпадает с этими перемещениями икон: музей не может не воспринимать происходящее и имеющее произойти как вотум недоверия самому себе. Похоже, в представлении вершителей судеб музей отныне – или конкретно в наше непростое время – никак не может служить достойным пространством для выполнения чудотворной иконой ее исторической функции палладиума России.
Есть и еще одна важная деталь, о которой, кажется, не часто пишут: «Троица», приписываемая Рублеву, и «Владимирская икона» – самые известные в мире русские иконы. Вроде бы это банально и всем известно, говорить не о чем. И все же: в католических храмах, вплоть до соборов коллективного Запада, я нередко видел и вижу их репродукции, зачастую в хоре, недалеко от главного алтаря. Я всегда видел в этом явлении приятный моему русскому глазу жест доброй воли, какую-то готовность к диалогу что ли. Эта готовность, в виде репродукций двух великих моленных образов проступала на Западе в самой толще религиозной жизни, вне журналистики и вне политической риторики, совсем не всегда дружелюбной и до всего-вот-этого. Когда именно эти образы снимаются со своих якорей, когда духовная и светская власти в едином порыве и уже не вдаваясь в досужие споры с хранителями или, упаси Бог, с обществом, когда их забирают и увозят в неизвестном, но решенном между ними направлении, это – жесты геополитического значения. У меня всё.