Я думал, что «моя Чечня» – мой личный эпизод
Как людям режут головы я впервые увидел в 2001-м, в Чечне.
Это были затертые кассеты VHS, которые ходили по рукам «контрабасов». Смотрели их контрабассы редко (многим хватало на всю жизнь и одного сеанса), но зато не упускали случая показать «кино» залетным гостям. Я как раз был таким гостем – молодым и глупым журналистом с московского телека, решившим снять сюжет “о суровых буднях федералов, восстанавливающих конституционный строй в отдельно взятой кавказской республике, где до власти дорвались бандиты”.
На тех кассетах бандиты, словно подтверждая, что они бандиты и нелюди, резали головы «русским пацанам» – пленным солдатикам. У солдат были связаны руки, они лежали на земле, лицом в грязь. Молчали. Тяжело дышали. Ждали своей участи. Но никто из них тогда не ожидал ТАКОЙ участи. Такому их не учили, о таком в школе не рассказывали. Кавказский пленник – это все-таки про надежду. Про испытание и унижение. Но про жизнь. Головы чеченцы им резали профессионально, как баранам (сказывались традиции). По очереди, не спеша, чтоб видели все. Первый солдатик умер в изумлении. Второй, наблюдавший смерть друга, уже орал, бился в истерике. Оператор за камерой не дрогнул, даже когда второй захрипел. Третий опустошенно молчал. Я тоже молчал. Смотрел кассету и не верил. Четвертый (кажется, это был четвертый), когда ему уже провели ножом по горлу и оттуда хлынуло, вдруг вырвался, вскочил и побежал. Люди с автоматами заржали. Четвертому повезло – его расстреляли как движущую мишень, как в тире.
Контрабасы показали мне эту кассету, чтоб до меня, сука, дошло, «с кем мы тут воюем». Но прежде всего, кажется мне, как возгонку для самих себя: их срочная служба в Чечне уже закончилась, они ее продлили сами – ушли на контракт (воевать за деньги), и гибли они тут почти ежедневно, им нужно было понимать, ради чего они рискуют, идея была нужна, ведь не ради же «длинного рубля».
Я запомнил это кино, точнее, его невозможно было забыть. Детали до сих пор стоят перед глазами.
Сюжет про контрабасов я, в итоге, снял – героический материал получился. Чуть позже, когда им стало понятно, что «журналист этот – нормальный, в общем-то, чувак», они плеснули мне из своей фляги спирта, я отдарился бутылкой водки, завязались почти дружеские отношения. Чуть позже, захмелев, они рассказали про свое кино, которое, в отличие от чеченцев, они не фиксировали на камеру. Но сюжет повторяли в точности. Они тоже резали. Они научились. Как баранам. Каждый, кто приходил в это боевое подразделение, сдавал экзамен – ножом, живому, пока не захрипит, отсечь мясо, глотку, сухожилия, оторвать от кости. Логика была простая: если ты не «сдашь экзамен», значит, не сможешь убить и в бою, значит, из-за тебя убьют нас. Справедливо. Это же война. Она вот такая. Только такая.
Чеченские кассеты VHS так и остались на кассетах, размножать их никто не решался, в видеосалонах не продавали, с флешки на флешку никто не перебрасывал (не было тогда флешек). Я был уверен, что никто в моем окружении эти фильмы, слава богу, не увидит. Никто, к слову, и не увидел. Никто, к слову, ничего толком про ту войну (и вообще про войну) так и не понял.
Но вдруг эта кассета всплыла в… художественном фильме. Кантемир Балагов вставил ее, как эпизод, в свою кавказскую сагу. «Теснота» (2017) – кино жесткое и без чеченской документалки. Но с ней – прямо удар с ноги, прямо в лицо изнеженной российской публике. Скандал был невероятный, Балагова чуть не отменили, эпизод в прокате заставили вырезать (кажется). Критики потом долго спорили насколько органично (и, главное, зачем, с какой художественной целью) были вставлены всего-то пять секунд казни российского солдатика, пять секунд чмокающего движения стали по тонкой шее.
Прошло много лет. Сегодня я вижу отрезанные головы… ежедневно. Везде. Почти в любом военном телеграм-канале. Их отрезают (отрывают) буднично и с любых ракурсов.
Вот игиловец в расфокусе заката живописно рассекает плоть белого человека в красном рубище.
Вот дрон разрывает кого-то пополам, голова летит вверх, высоко… потом приземляется отдельно, потом второй дрон-наблюдатель долго и крупно вглядывается в пустую глазницу.
Вот хамасовец нудно и неумело тяпкой рубит хребет таиландскому рабочему в приграничном израильском кибуце.
Вот бойцы сирийской армии грязными тапками ступают по серым отрезанным лицам мертвых курдских солдат.
Я думал, что «моя Чечня» – мой личный эпизод. Его невозможно описать, рассказать, да и незачем. Я ошибся. Прошло 25 лет. Кассеты VHS – теперь наше настоящее. Это просто сегодняшние новости. Будни… блядь.