Возможно, это последний текст, который я пишу
Все последующие истории — романы, даже рассказы — я буду наговаривать в виде обрывков, поверхностно связанных эпизодов, выгружая из памяти и воображения картины, диалоги, кусочки наррации персонажей. И затем давать указание ИИ-модели, которая знает мой язык в той же мере, что и я, создавать на их основе новый текст. С теми требованиями, которые я ей сформулирую.
После этого мне останется лишь редактировать готовую книгу. Будто машина-резчик вырезала точный набросок статуи, и скульптору остаются лишь детали — из которых, разумеется, складывается главное.
К чему я это? К тому, что справедливо негодуя насчёт зачинщиков и продолжателей войн, а также правого поворота, мы недооцениваем масштаб колоссального сдвига, который происходит на наших глазах.
Проблема с ИИ не в том, что он отберёт у многих работу (как минимум, потому что есть действия, которые дешевле поручать человеку). Проблема в том, что ИИ уже умеет делать почти любую интеллектуальную работу лучше, чем мы. И не только мы: существует протокол, подключающий ИИ к управлению самыми сложными приборами, станками, «умными домами» и т.п.
У этого сразу несколько следствий. Вот два самых явных.
Во-первых, на наших глазах переизобретается труд. Причём далеко не только творческий. А также меняется отношение к работе как таковой.
Все последние поколения с детства усваивали, что надо выбирать специальность побогаче. Помню, как мой собственный отец кричал мне: «В каком окошке ты каждый месяц будешь получать зарплату за свою писанину?..» Так вот, при справедливом управлении развитием ИИ человеку не придётся мучаться на нелюбимой работе, если хочется, условно говоря, играть на виолончели или собирать коллекции офортов.
Это станет возможным либо через базовый доход, который будет выплачиваться всем желающим, либо после других экономических изменений, которые сейчас трудно спрогнозировать, вплоть до отмены денежных знаков. Ключевое здесь — «при справедливом управлении развитием ИИ».
Точно так же перестраивается организация труда в самых разных коллективах, и этика этого труда, и экономика. Гастев и другие теоретики человеческой работы отдыхают — настолько тектонические изменения происходят сейчас за считанные месяцы, а то и недели.
Многие из тех, кто об этих изменениях думает, всё чаще проверяют свои выводы и идеи на новой собеседнице, ИИ-модели. Это значит, что и само приобретение знания — и шире, педагогика, образование — перепридумывается прямо сейчас. Платон и Сократ считали, что речи не следует записывать, потому что так разрушается человеческая память. Примерно с такими же аргументами враги печатного станка атаковали Гутенберга.
<И вот мы здесь.>
Во-вторых, мы стоим перед колоссальным разломом, на фоне которого моё маленькое прощание с клавиатурой — насчёт которого я, кстати, не уверен (это отдельный разговор) — кажется мелким и пренебрежимым. До литературы ли тут, если человечеству предстоит создать орган для контроля над ИИ, как когда-то для контроля над атомным оружием было придумано глобальное агентство МАГАТЭ?
Речь идёт не только о контроле за США и Китаем, у которых в руках самые сильные модели, но и за саморазвитием ИИ. Грубо говоря, очень умные модели могут конструировать ещё более умные модели так, что человеческий разум уже не в силах понять, как они работают. При этом границы допустимого, моральные рвы у них могут гулять очень сильно.
Всё это, казалось бы, дико тревожно, и в моём неокрепшем уме тоже возникает картина широкого поля, засеянного алармизмом и апокалиптикой, но если честно, то чем дальше, тем острее я понимаю, что имела в виду группа R.E.M., когда пела «It’s the end of the world as we know it, and I feel fine».
4 августа 2026 года из рассказа Брэдбери «Будет ласковый дождь» благополучно миновало и человечество никуда не делось, но к главному вопросу — как держать ИИ под контролем и одновременно реализовывать его освободительный потенциал — мы ещё только подошли, как к черте.
Купить книгу Николая В. Кононова «Ночь, когда мы исчезли» на сайте «Эхо Книги»