Вопрос о понимании и сочувствии к тем россиянам, кто воюет и погибает на войне, к их родным и близким
Пожалуй, стоит немного написать про дебаты на «Живом гвозде». Вообще, я не люблю докидывать в догонку оконченного разговора недоговоренные слова, но поскольку мой визави Кирилл Мартынов открыл этот жанр, то придется и мне продлить диалог.
Кстати, о жанрах. Сам по себе жанр дебатов я уважаю. Потому что он позволяет прояснять позиции и вообще, наличие нескольких позиций легализует.
Однако в нашем с Кириллом разговоре дебатная форма явно была лишней, уводила в сторону ненужной конфронтации «уехавших» и «оставшихся», лила воду на мельницу раздора, а не понимания. Впрочем, мне кажется, что мы с Кириллом быстро свернули в сторону просто разговора. Ну я во всяком случае — точно. Хотя некоторые зрители, ожидающие остроты и дискуссионного огня, явно были разочарованы, прошу у них прощения за это, но пришлось сделать такой выбор — ведь тема слишком трудна для того, чтобы занимать крайние позиции.
Но вернемся к недосказанному. В разговоре много тем было затронуто впроброс. И по каждой из них можно было бы развернуть много дополнительного текста: это и значение повседневности в политическом, и децентрализация ресурсов власти, в том числе и медийных, и роль структурных и экономических факторов неравенства в нынешней войне, и вечный вопрос об индивидуальной вине и коллективной ответственности, и значение политической философии в практике политической жизни, ну и даже центральный вопрос разрыва между опытом уехавших и оставшихся и то, как этот разрыв можно было бы преодолевать, как находить способы продолжения диалога вместо конфронтации.
Однако я бы хотела пояснить тезис, который вызвал среди определенной части фейсбучных блогеров обвинения меня в «стокгольмском синдроме» и более того, в том, что я «переобулась», «встроилась» и вообще перестала быть «приличным человеком».
Это вопрос о понимании и сочувствии к тем россиянам, кто воюет и погибает на войне, к их родным и близким.
И тут важно зафиксировать несколько важных тезисов:
1. Я против войны. И если бы могла повлиять на то, чтобы немедленно начались переговоры, я бы сделала это. Впрочем, я пыталась и продолжаю пытаться.
2. Я осуждаю решение все это начать и считаю, что оно трагично и пагубно для всего мира.
3. Я считаю, что ничто так не работает на войну, как групповое мышление, деление людей на плохих и хороших, отказ людям, кем бы они ни были, в понимании и сочувствии. Дальше я разовью эту мысль в нескольких тезисах.
4. Я не полностью разделяю делиберативный подход Юргена Хабермаса, но я с ним полностью согласна в его коммуникативной этике и теории коммуникативного действия. Этически значимым является установка на понимание. Она создает возможность диалога и перехода от логики войны к логике политики.
5. Я согласна с теми философами, которые видят единственным выходом из бесконечного водоворота насилия — сочувствие и любовь. Это философы весьма разного круга и генезиса: от Вальтера Беньямина до Рене Жерара. И естественно, религиозные истоки этого мыслечувствования очевидны. Любая логика группового осуждения без любви — раскачивает маятник насилия, если не в этом поколении, то в следующем.
6. Такова же логика окончательных побед или поражений, логика капитуляций и решений раз и навсегда. Я противопоставляю этому логику жизни как возможности и непредсказуемости, жизни как связности вне границ разделенности чем бы то ни было. Из этой логики в каждом человеке есть потенциал добра. И задача нас как отдельных личностей и как сообществ — способствовать проявлению доброй стороны любого человека.
7. В связи с этим, конечно же, возникает спор, который недавно ушедший от нас философ-коммунитарист Аласдер Макинтайр описал как противопоставление этики категорических рациональных высказываний этике добродетели как производной от практической жизни человека в сообществе и нарративов как способа их проявленности. Это звучит сложновато, но я сейчас попробую разъяснить.
8. Я каждый день сталкиваюсь с горем. Вот сегодня я узнала о том, что на СВО погибло много молодых кетов. Я их многих видела мальчишками. А к тому же для народа в 1000 человек это, можно сказать, катастрофа, которая может привести к полному исчезновению этого сообщества. Я все время сталкиваюсь с людьми, которые потеряли своих сыновей, братьев, племянников. Да, это стало обыденностью, но это никак нельзя назвать привыканием. Это истории, нарративы отдельных людей и сообществ, которые невозможно измерить единой кантианской линейкой. У них были свои логики: кто-то пошел, потому что так понимал свой долг как гражданина, кто-то, потому что так понимал долг отца семейства. Кто-то вообще не понимал, что происходит, кто-то не мог сопротивляться.
Махина Левиафана влезла в жизни разных людей и разных сообществ. И в этой логике Гоббса и Шмитта, в которой живет мир, разделенный на национальные государства, нет возможности избежать войны, если ты не находишься в элитарной позиции — избежать как для себя лично, если твоей элитарности достаточно на то, чтобы спасти себя и уехать, или избежать для своей страны, если твоей элитарности хватает на то, чтобы слышать голос масс и не пускать войну на свою территорию. (Но подлинная демократическая коллективность, а не массовость как сумма атомизированных одиночеств — сегодня все равно не реализована, и поэтому войны возможны).
9. В ответ на это горе можно сказать: так вам и надо: вы все, мол, военные преступники или родственники военных преступников. А можно проявить понимание и сочувствие. Не оправдание действия, а сочувствие к человеку. А для этого надо услышать правду другого человека. И это гораздо более верная антивоенная эмоция, чем ненависть или презрение. И да, сочувствие к россиянам вовсе не отменяет и не умаляет глубокое сочувствие к украинцам.
10. У меня нет ни «стокгольмского синдрома», ни страха, ни привыкания к войне. У меня есть мой собственный философский и эмоциональный взгляд на мир, в котором мы живем, и на то, как я могу и должна жить в этом мире. Вы можете его не разделять. Вы можете даже не пытаться его понять. Но вы хотя бы признайте, что человек может занимать позиции, которые отличны от ваших, не потому что он зомбирован, испуган, подкуплен или просто поглупел. И это уже первый шаг к диалогу. А диалог — это к единственная альтернатива войне.
11. Да уж, «немного», как я обещала в начале поста, написать не получилось. Слишком сложная тема. Но хорошо, что мы имеем достаточно свободы, чтобы думать вслух о сложных темах. А именно в этом я с Кантом согласна: надо иметь мужество думать публично.