Великий ты был всегда, друг мой Коля. И теперь уже – навсегда
Коля Коляда — великий. И был таким всегда. Без оговорок. Когда-нибудь поймёте, что жили и боялись в эпоху Коляды. Святой Коляда в поношенном пальто, с авоськой, с хриплым смехом и с этим своим уральским, беспощадным, нежным языком. Который может поддакивать и улыбаться в живом разговоре, а потом тут же прийти домой и ночью в своём фейсбуке напихать хуев всем за воротник. А потом наутро всё стереть. А потом опять написать. Невозможный, как капризные дети. Но понятно, что великий. Великий даже в мелочности и склочности.
Он в своих текстах был “с надрывом”, “со слезой”, мне казалось, что писал он только о смерти, даже когда писал о любви. Но о смерти, как о соседке по коммуналке. Он знал её походку по коридору, знал, как она кашляет за стеной, как шуршит газетой. Он был с ней на «ты». Он умел над ней подшучивать, умел её дразнить, умел выставить её жалкой и смешной — и тут же вдруг страшной, бесконечной, ледяной. Снежной королевой.
Он видел её повадки, её ужимки. Он понимал, что она — часть русской жизни, как зима, как грязь, как эта любовь, которая всегда немного с надрывом.
Он сыграл у меня в фильме “Петровы в Гриппе” водителя гробовозки, такого Харона. Да что значит сыграл? Не то слово – приехал, зашел в кадр и стал этим дядькой. Перед этим, конечно, наговорились всласть о театральных сплетнях и о том, как трудно его театру. Он всегда говорил только на две темы – про свой театр (который надо спасать) и про своих учеников (чьи пьесы надо немедленно ставить). Он жил ради дела, он скандалил ради дела, он ссорился и мирился – все ради дела, ради Театра. А теперь, видимо, вышло, что подошёл к черте и от беспомощности не смог жить дальше. Он вообще-то всегда боролся. А тут, значит, совсем достали и замучили… Если Коляда умер, то это значит, всё, пиздец …
Его отсутствие невозможно принять. Был всегда и вдруг ушел. Сбежал из больницы, чтоб доделать спектакль. Коля, ты чего? Умер от невозможности врать — ни в текстах, ни на сцене, ни в жизни.
Великий ты был всегда, друг мой Коля. И теперь уже – навсегда.