В руках у Чуева
(мемуарное)
Я часто пишу (в связи с теми, кто остался в России) о «стокгольмском синдроме».
Увы, я знаю, о чем пишу. Я поимел его (или он меня) так, что мама не горюй – в те времена, когда я ещё понятия не имел, как диагностируется это состояние души…
Вчерашний студиец Олега Табакова, мальчик из хорошей еврейской семьи, выпускник музыкальной школы им. Игумнова etc – в ноябре 1980 года я на несколько месяцев стал рабом старшего сержанта Чуева (дело было в образцовой в/ч 12651 ЗабВО им. Ленина).
Это был образцовый негодяй, совершеннейшее воплощение всего, что я возненавидел с тех пор всеми силами души: тёмный кураж, жестокость, подлость, демагогию, упоение властью, презрение к интеллекту…
Но когда я пишу «с тех пор» – это не вполне правда. Потому что я отчетливо помню, как пытался доказать себе, что я не жертва расчетливой жестокости, а просто плохой солдат, и Чуев прав в своих попытках сделать из меня хорошего солдата… Я помню, как мне хотелось стать классово близким, как подмывало рассказать этой твари про деда, погибшего на Великой Отечественной… Доказать ему, что я свой, свой…
Отчетливо помню этот душевный позор, альтернативой которому, впрочем, мог быть только бунт (с отличными шансами погибнуть) – или признание самому себе в том, что я не человек, а трусливое говно. Я не хотел быть трусливым говном, мне не хватало для этого смирения или дзена, назовите как хотите – и мое достоинство пыталось цепляться за правоту насильника. Я хотел полюбить Старшего брата… Слава богу, не смог. Но – пытался.
Только через десять лет я нашёл в себе силы отрефлексировать это поражение – и написал свой первый честный «армейский» рассказ, целиком посвященный опыту раба («В чужом городе», 1990).
Это был, надо заметить, далеко не первый мой «армейский» рассказ. До того – несколько лет напролет – я носил по редакциям несколько других, написанных в попытке пройти между струйками: и сказать правду об армии, и сказать её так, чтобы это можно было опубликовать в советской печати. В этих текстах уже вовсю гулял по буфету тот же «стокгольмский синдром» (гораздо более позорный, разумеется: ведь я не боролся за жизнь, а всего лишь хотел увидеть свою фамилию напечатанной в толстом литературном журнале).
Мне повезло: даже сильно приглаженная, с пресловутым «светом в конце тоннеля», ети его душу… – армейская реальность все равно не поместилась в прокрустово ложе цензуры. Рассказы так нигде и не напечатали. Как я теперь рад этому!
Всё это я говорю к тому, что прекрасно отдаю себе отчёт в сегодняшней душевной драме людей, оставшихся в России после начала войны с Украиной – тех из них, в которых, по Бабелю, квартирует совесть. Уж я-то знаю, что такое быть в заложниках – знаю очень подробно и изнутри…
Именно поэтому говорил и повторяю: нельзя упрекать людей в покорности и молчании! Нынешний «старший сержант Чуев» – уже давно старший следователь ФСБ или МВД, с руками по локоть в крови, и надо быть последней сволочью, чтобы в этих обстоятельствах, сидя в Варшаве, звать россиян на баррикады.
Но никто, нигде и никогда не может запретить человеку отрефлексировать происходящее с ним. И есть вещи, которых, по моему мнению, не следует делать, даже когда ты находишься в мозолистых руках у коллективного чуева.
Симулировать радость под пытками.
Искать в поведении палача философскую и историческую правоту.
Изображать свободное течение мысли, когда говоришь только дозволенное.
И уж точно не стоит договариваться со своей психикой, что тебя посетило внезапное прозрение, чтобы начать озвучивать палаческую методичку.
Не имеешь возможности сказать правду? Промолчи, все всё услышат, не глухие.