Упадёт ли поддержка Путина? Немного теории
Россиян часто упрекают в том, что они послушно подчиняются недостойной власти. Мы уже рассматривали проблему с разных сторон, говорили и о страхе, и о принуждении, и о репрессиях, которые не позволяют нашим гражданам выйти, например, на протестную акцию. Но давайте поговорим о чём-то настолько очевидном, настолько банальном, что это стало для нас слепой зоной.
Поговорим о том, почему именно Владимир Путин на долгие годы стал в России безальтернативным лидером, почему именно ему доверились миллионы наших сограждан. Было ли в нём что-то особенно или было ли что-то особенное в нас, что позволило ему сконцентрировать в своих руках абсолютную власть в нашей стране и удерживать её до настоящего времени? Если и правда есть чаша с живой водой народного доверия, то что за вода, и закончится ли она когда-нибудь у Путина? Сегодня об этом всём будем говорить, затронем теорию, в общем, давайте начинать.
Сначала разберёмся, почему люди вообще подчиняются власти. Почему группа школьников слушается своего неформального лидера, а тысячи людей внимают инфлюэнцерам? Как люди достигают согласия, кого считать лидером, почему они следуют приказам, даже если лидер никак не принуждает их к подчинению напрямую? Честный ответ – мы не знаем, это буквально белое пятно в политологии и социальной психологии. Такое согласие добровольно подчиняться власти называется легитимностью. Учёные дали ему название, но не смогли разгадать механизм.
Существует три типа легитимности: традиционная, харизматическая и рационально-правовая. На практике один комбинируется, но какой-то один компонент всё же преобладает. Кратко вспомним, что есть что.
Традиционная легитимность упирается, как следует из названия, на традицию, мол, прадеды наши так делали, значит, и мы будем. Всегда так было типа. Рациональная легитимность опирается на право и процедуры. В законе сказано, прямое тайное равное всеобщее голосование, в результате которого должен быть официальный документ, в котором написано, кто должен быть президентом – вот и всё, так оно и есть, с этой бумагой так и будет считаться. И есть харизматичная легитимность, ею чаще всего пользуются автократы. Именно она – основа устойчивости режима Владимира Путина.
При этом ясности с ней меньше всего, потому что держится она на чистых эмоциях, на вере в лидера, в его силу, волю и добрые намерения, на надежде, что он знает, что нужно делать и может то, чего не могут другие. Но как возникают эти эмоции, как и почему внимание и доверие целых народов останавливается на одном человеке, почему именно его наделяют особым правом быть лидером? Некоторые подсказки о том, как работает харизматическая легитимность, есть отнюдь не в политологии и даже не в социологии, а в юнгианской психологии коллективного бессознательного.
Тут сразу следует оговориться, что эта теория не доказана научно, но она настолько хорошо объясняет некоторые аспекты социального поведения людей, что ею широко пользуются в гуманитарных наукой как метафорой или удобным инструментом, чтобы обозначить, что речь идёт об общих для людей психологических механизмах. По Юнгу коллективное бессознательное – это та часть нашей психики, которая нами, во-первых, не сознаётся и не контролируется, а во-вторых, не сформирована нашим личным опытом, она у нас общая с другими людьми. Всю эту конструкцию можно представить как очень глубокий слой нашей личности, в который инсталлированы базовые вещи, в том числе и представления о власти и подчинении. Поэтому они похожи у разных людей. По Юнгу же коллективное бессознательное состоит из неких представлений, которые называются архетипами, общечеловеческими первообразами. Они влияют на всё, что мы делаем как общность, например, проявляются в коллективном творчестве.
Вы наверняка натыкались на сюжеты мифов и легенд, которые очень похожи у разных народов, разделённых огромным расстоянием и не контактирующих тысячелетиями. Возможно, мифы схожи как раз потому что у всех нас есть эта базовая, предустановленная часть психики. То самое коллективное бессознательное, наполненное понятными всем людям архетипами. И очень многие наши действия, особенно взаимодействия с властью, могут определяться этими архетипами.
Идеи об архетипах оказались очень полезны на практике, в тех сферах, где большую роль играли образы и сюжеты, потому что наши архетипы это по сути и есть образы и сюжеты. Пользуясь архетипами, можно написать сценарий, который понравится большинству зрителей или снять рекламу. Мы можем этого не осознавать, но Кока-кола метит в архетип простодушный, ИКЕА в славного парня, а Найк не разменивается и отыгрывает архетипичного героя.
Но есть ещё одна сфера, в которой архетипы – рабочий инструмент, это политика, и в более узком смысле политтехнологии. Продумывая избирательные кампании, профессионалы ориентируются на те представления, которые уже есть у избирателей. Все эти образы крепкого хозяйственника, успешного предпринимателя, сильного лидера используются так ясно и часто ровно потому что опираются на привычные нам архетипы, и уже поэтому они понятны, привлекательны и эффективны. Ну или были эффективны, пока не приелись и не начали раздражать. Неудачная ,банальная и устаревшая интерпретация архетипа может оттолкнуть избирателей, но это не значит, что политики когда-нибудь откажутся от идеи использовать архетип. Это значит только то, что политтехнологи более творчески их транслировать.
Теперь обсудим, как это относится к Владимиру Путину и к его основному типу легитимности, харизматическом. Сейчас мы прервёмся на короткое объявления, скоро продолжим.
***
Продолжим. Так при чём тут Путин и его харизматическая легитимность?
Власть Путина опирается на существующий в коллективном бессознательном россиян архетип настоящего царя, настоящего вождя. И его настоящесть определяется не тем, по праву ли он руководит страной, а тем, побеждает ли он. Если да – коллективное бессознательное не будет спрашивать, кто высочество такой и по какому праву тут работает. Если же не побеждает, то царь ненастоящий.
В российской традиции образ самого главного начальника или настоящего царя сложился такой: настоящий царь – всегда защитник России, часто он появляется в момент смуты и упадка, чтобы превратить поражение в победу, он собиратель земель и он на стороне народа против сильных людей. И надо признать, что до начала войны образ Путина этим критериям в значительной мере соответствовал. Ему удалось создать образ политика, который напрямую общается к людям через головы элит. Этому способствовали. Например, «Прямые линии», на которых каждый гражданин, который смог прорваться через отбор и конкуренцию тысяч таких же желающих, мог пожаловаться на губернатора. А потом губернатора, естественно, ждала показательная порка в прямом эфире.
Людям, которые видели фильм про дворец, которые знают про панамские офшоры и яхту «Шахерезада», довольно сложно это представить, но многие из наших сограждан видят в Путине борца с олигархами, у которого в собственности довольно скромная по президентским меркам квартира и одна-единственная «Нива». А известный посыл, что царь хороший, а бояре плохие – это и есть тот самый антиэлитный месседж, необходимый для соответствия образу настоящего царя. Для этого полезна борьба с олигархами и весь этот нарратив, который Путин с начала своего президентства активно использует.
Репутацию защитника России Путин приобрёл с самого начала карьеры, когда он ещё был председателем правительства. Его спросили о случившейся накануне бомбардировке Грозного, а он вместо ответа пообещал мочить террористов в сортире.
Тут стоит вспомнить контекст. Буквально за неделю до этого путинского бенефиса произошёл четвёртый взрыв жилого дома. Теракты тогда в Буйнакске, Москве и Волгодонске потрясли всю Россию. Долгая, кровавая Вторая чеченская, безжалостная к собственным солдатам и жителям на территории республики, стала первой победой Владимира Путина. Для граждан, не избалованных ни победами, ни защитниками, оказалось доступнее проигнорировать жертв войны и сосредоточиться на простой схеме. Из Чечни экспортировался терроризм, а Путин с этим терроризмом боролся и побеждал.
Также с самого начала его правления пропаганда настойчиво занималась изменением интерпретации событий 89-91 годов. Больше 10 лет распад Советского союза воспринимался и трактовался преимущественно как революция, как освобождение от диктатуры. Но при Путине взгляд на эти события изменили, теперь это стало главной политической катастрофой 20 века и поражением в противостоянии с Западом. Поражение это было, разумеется, нечестным, нанесённым обманным и предательским путём, нож в спину, первый из многих. В этой интерпретации «лихие 90е» стали той смутой, решением которой было появление Путина. А дискурс о том, что благодаря Путину Россию стали уважать на мировой арене, сосредоточенность на часто мнимых чисто внешнеполитических успехах при достаточно скромных достижениях внутри страны – всё это отзывалось на фантомную боль поражения ,которого не существовало до того, как его создала пропаганда.
И в этой парадигме Путин представал как тот самый настоящий царь, который вытаскивает народ с самого дна, но в качестве ответа на геополитическую катастрофу таких полумер, как абстрактное признание на глобальной арене, было мало, Путину была нужна окончательная победа, фактическая, настоящая броня.
И тогда случился Крым. Его аннексия настолько хорошо ложилась в архетип, настолько хорошо исцеляла иллюзорную рану позорного поражения, что казалось, теперь-то Путин навсегда останется настоящим царём, как минимум в том самом общегражданском архетипическом представлении. Из этой победы выжали максимум. Рейтинг президента, который несколько лет до этого падал, взлетел до небес. Граждане наконец ощутили Россию великой державой, а себя – её солидарной и сплочённой частью. Этот феномен был назван крымским консенсусом, он продлился целых 4 года, и ему не повредили ни драматичные изменения в экономике, ни санкции, наложенные на Россию за аннексию, ни ощутимое падение уровня жизни.
Нужно сказать, что бессознательному не свойственны моральные оценки, бессознательное не будет разбираться, законна ли аннексия, много ли народу пострадало, есть ли во всём этом смысл и не навредит ли эта победа экономике. Бессознательное и связанные с ним архетипы – это древний и очень архаичный механизм. Оно откликается на современные события, но судит о них по меркам 16 века или вообще палеолита. Кто победил, тот и вождь – отсюда берутся не самые логичные объяснения кровавых эпизодов нашей истории с использованием слова «зато». Да, но Сталин репрессировал миллионы – зато выиграл войну. Да, но Пётр Первый загубил в болотах тысячи крепостных – зато построил Санкт-Петербург. Да, Путин незаконно захватил часть соседнего государства – зато Крым теперь наш. Казалось бы, человек всего понимает, и первая часть предложения об этом говорит, но вторая часть эмоциональная, словно козырь, перекрывает первую.
Именно на подобных эмоциях и основывается харизматическая легитимность. Чем она хороша – с ней очень сложно навредить репутации лидера. Граждан не отталкивают ни обвинения в коррупции, ни политические убийства, ни агрессия. Такое людоедство не мешает образу соответствовать архетипу царя, царь ведь и должен жить в роскоши, ему ведь к лицу и жестокость, и завоевательные войны. Включается режим «зато Россия встала с колен» – и никакие доводы не действуют.
Всё изменилось за последние полтора года. Ввязавшись в бесславную войну и втянув в неё Россию, Путин не имел других обязательств перед коллективным бессознательным россиян, кроме одного: победить. И победа должна была быть убедительной, нокаутом, а не по очкам. Недостаточно взять Бахмут и делать вид, что это была цель – нужен вау-эффект. В три дня или в год, малой кровью или положив сотни тысяч – всё неважно для этого разговора, просто нужна большая и настоящая победа.
Это основное требование – иначе не соответствуешь занимаемому архетипу. Иначе нитки в мантии правителя начинают расходиться. Нет ничего хуже, чем оказаться на троне в тот момент, когда до большинства доходит: царь-то не настоящий.
Да, весь предыдущий опыт России подсказывает: дайте Путину время, и он выкрутится. Но в этот раз спустя полтора года войны до людей начинает доходить: что-то пошло не так. Ещё не до всех, но процесс запущен. Люди начинают понимать, что надежды на победу нет, что Акела промахнулся, что Путин проиграл войну, что её вообще выиграть нельзя, потому что у неё нет целей никаких. И одного этого достаточно, чтобы архетип правителя настоящего царя, которым он так долго прикрывался, начал слезать с него как быстрый южный загар.
Владимир Путин оказался в ситуации, когда любое его действие становится его промахом, а любой промах обличает в нём самозванца. Раньше архетип защищал Путина от разоблачения и недоверия, теперь же стоит только кому-то заметить, что образ президента не соответствует архетипу – это провоцирует подозрительность.
Усомнившись в его способности победить, люди иначе начинают относиться и к другой информации о президенте, даже к той, которая ощущается фундаментальной, потому что была с ними всегда. Разве год, два, пять лет назад любой желающий не мог выяснить, какое отношение Путин имеет к олигархам и коррупции? Конечно, мог, тогда для этого было даже больше возможностей. Но именно теперь ,когда он проигрывает, в информацию об аквадискотеке в Геленджике проще поверить, а это значит, что антиэлитный и аскетичный образ Путина становится всё менее убедительным.
Сюжет про смутное время, лихие 90е, из которых вызволил страну Путин, нивелируется сюжетом про новую смуту, в которую он завёл нас сейчас. Увидев Путина проигрывающим, развидеть это уже невозможно, дальше можно только увидеть его ещё и коррумпированным, повязанным с олигархами, ни за что прожигающим жизни граждан, губящим страну. Путин, конечно, пытается снова придать себе вес.
Раньше хорошо срабатывало показаться рядом с лидерами других стран. Смотрите, я равный среди первых и вообще первый среди равных. Но теперь не то, оказаться рядом с Путиным уже угроза репутации многих политиков, и приходится соглашаться на встречу с теми, кто не так чувствителен – и посмотрите, что из этого выходит. Вот встреча Путина с главой правительства переходного периода республики Буркина-Фасо. Во время встречи Путин сообщил, что российское посольство Буркина-Фасо снова начинает работу. Нашего посольства в стране не было с 92 года, и по главе переходного правительства, этого переходного периода, так и не скажешь, что дела у них наладились настолько, что у них можно открывать посольство. Но что поделать, где можем, там и открываем. Ещё одна фантастическая встреча – с президентом Камеруна и его женой. Президент Камеруна у власти уже больше сорока лет. Таков теперь уровень Владимира Путина, который раньше мог встречаться с королевой Великобритании и президентами западных держав. И эволюция эта выглядит жалкой, такого Путина невозможно выдать за настоящего царя.
В начале сегодняшнего разговора мы сказали, что архетипы работают не только в политике, но и, например, в кино. Так вот, если бы наша история была бы не реальностью, а художественным произведением – скорее всего, это был бы сериал, долгий сериал, целых 23 сезона. Но на 24й его бы уже не продлили, потому что когда персонаж не попадает в архетип, он теряет тот магический компонент, который позволяет ему нравиться зрителям. Он теряет власть над аудиторией. Сценаристов бы уволили, а актёр отправился бы на пенсию.
В реальной жизни всё, конечно, иначе, и власть правителя держится не только на харизматичной убедительности и на соответствии архетипу. На стороне Путина ещё и традиционная, и рациональная легитимности. Система привыкла ему подчиняться, и даже если мы знаем, что выборы в России превратились в фикцию, у Путина всё ещё есть бумажка с печатью, на которой написано, что он законный президент. Но внутри системы уже что-то дрогнуло, актёр перестаёт безоговорочно нравиться публике.
В своей роли царя он уже неубедителен. Он всё ещё привычно чеканит пафосные речи, но аплодисменты всё тише. Харизматическая легитимность, которая позволяла Путину так долго держаться у власти, ускользает в самый неподходящий момент. Ведь впереди выборы, на которых надо показать, что он всё ещё нравится своему народу и своей системе. Таков основной недостаток не только харизматической, но любой легитимности, её всё время надо подтверждать.
До завтра!