Слова лидера КПРФ выглядели парадоксально
Нашумевшее «антиреволюционное» выступление Геннадия Зюганова характерно восприятием истории – как давней, так и относительно новой, многие свидетели которой еще живы.
Медиа обратили внимание, конечно же, на слова Зюганова о том, что мы не имеем права повторять «то, что случилось в 17-м году». Слова лидера КПРФ выглядели парадоксально – когда говорят о 1917 году, то обычно имеют в виду приход к власти большевиков, то есть идейных предшественников КПРФ. Но потом уже в официальный текст речи добавили упоминание о феврале 17-го, что несколько меняет контекст. Тем более, что сам Зюганов в своей речи подробно рассказал именно о февральской революции, обойдя октябрьскую.
Но в советской традиции и к февральской революции отношение было положительным – как к свержению самодержавия. И попытки думцев предотвратить ее (о которых Зюганов отозвался сочувственно) рассматривались негативно, как сговор либеральной буржуазии с царизмом. Однако КПРФ – партия по своему духу консервативная и государственническая, и развал даже монархического государства для нее событие нежелательное.
Зато сильные правители, укреплявшие государство, вызывают у Зюганова пиетет. «Он был мудрым царем, сильным, волевым», – это давние слова лидера КПРФ об Александре III, который, между прочим, не только инициировал строительство Транссиба и присоединил Мерв, но и казнил студента Александра Ульянова. Понятно, что Ленин был бы разгневан такой оценкой, да и для Сталина она была бы совершенно неприемлема. Но антиреволюционность КПРФ из эпохи не модерна (тогда она была бы невозможна), а постмодерна, при котором и коммунистический монархизм выглядит не столь уж невероятным.
Тем более, что постмодерн приводит к занятным последствиям для восприятия истории XX века. Сталин в ее советско-ностальгической версии выглядит не только мудрым политиком, но и адептом многоукладной экономической модели с рыночным сектором в виде артелей (которые находились на глубокой периферии советской экономики). А репрессии в этой же постмодернистской схеме выглядят борьбой с коррупцией – просто Сталину было почему-то неудобно обвинять расстрелянных именно в ней, и поэтому официально их считали заговорщиками и шпионами.
Впрочем, в выступлении Зюганова этих тезисов, широко распространенных в Рунете, не было. Но было нечто иное, не менее интересное для изучения. Лидер КПРФ вспомнил об избрании Бориса Ельцина. Рассказ Зюганова выглядел следующим образом. Ельцина во власть «протащили хорошо организованные америкосы». Причем происходило это в Верховном совете, в Колонном зале Дома Союзов, на собрании, которое началось в два часа дня и закончилось в три часа ночи. Сам Зюганов вспоминал об этом мероприятии как очевидец. При этом он рассказал несколько подробностей. Ельцина «избирали от сотни», а американцы уговорили отдать ему голоса директора ЗИЛа Бракова и некоего не названного по фамилии космонавта. В печатной версии кое-что сокращено – исчезли «сотня» и космонавт, но Браков и Колонный зал остались.
На самом деле в памяти Зюганова смешались разные события 1989-1990 годов. «Сотня» – это воспоминания об участниках «партийной сотни», безальтернативно ставших на пленуме ЦК КПСС народными депутатами СССР в 1989 году. Ельцин в эту сотню не входил – он был избран депутатом от Москвы, причем его соперником действительно был Браков. Но никакого отношения к событиям 1990-го все это не имело.
В 1990 году Ельцин был избран председателем Верховного совета РСФСР с перевесом в 4 голоса (Зюганов говорил о шести, но это мелочь). Было это, впрочем, не на заседании Верховного совета, а на Съезде народных депутатов, который проходил не в Колонном зале Дома Союзов, а в Большом Кремлевском дворце. Ночных заседаний не было – впрочем, партийные функционеры действительно могли в ночи обсуждать вопрос о том, кого противопоставить Ельцину – Полозкова или Власова. И Браков не был депутатом, так что американцам не надо было его уговаривать. И вообще американцы в СССР, решающие судьбы российской власти – это тоже постмодерн. Совершенно неудивительный на фоне коммунистического монархизма.