Россия и насилие
Исторически, по мере своего укрепления, государства отбирали право на насилие у конкурентов – в зависимости от времени и места – у рыцарей, самураев, полевых командиров и бандитов. Этим завоеванным (монополизированным) правом на насилие монархи, олигархи, президенты всегда стремились злоупотреблять. Важно не это, а то, что побежденные общества противопоставляли грубой силе. Некоторые общества добивались ограничения насилия власти – правом. Но многие общества остались в своем естественном состоянии – в побежденном. В России общество переживало разные степени побежденности – от менее подавленного к более подавленному и снова по кругу. В наше время, при Путине, злоупотребление монополией на силу началось с очередной агрессии против собственных граждан, а позже вылилось и во внешнюю агрессию.
Идея монополии на насилие как признака легитимного государства родилась в общественной среде, в которой она имела иной смысл, чем в России. В европейских странах, даже в Германии (Макс Вебер, более ста лет назад) существовала важная для здоровья общества грань между насилием, остающемся в русле права, и противоправным, криминальным насилием. Эта грань существует в тех странах, в которых общество сумело противопоставить насилию – право. Ту легитимность, которую имел в виду Вебер, обеспечивает монополия на правовое насилие, а не на какое угодно. В России общество не сумело противопоставить силе – право. Российское общество, в разных своих исторических обличьях, могло противопоставить силе – бегство. Бегство принимало формы ухода в пограничные области, завоевания неохваченных имперским государством территорий (отсюда огромные размеры страны), избегания призыва и налогов. Сравнительно немногие хотели и могли противопоставить российскому государству эмиграцию в другие государства.
Таким образом, в наше время мы имеем дело с обострением старого, скорее, чем с явлением нового. Государство борется за монополию на насилие, которое совмещает в себе элементы правового и криминального. Фаворит Путина уголовник Пригожин – одно из внешних проявлений и символ этого слияния. Появление Пригожина – не признак утраты государством монополии на насилие, а признак попытки установить монополию и на криминальное насилие тоже, поставить криминальное сообщество себе на службу. В том же русле – убийства оппонентов, странные смерти госбизнесменов, угрозы и шантаж по отношению к придворным. Веберовскую легитимность на таком основании не построишь. Такой легитимности у нынешнего государства нет, но оно от того не распадается. Оно добивается не легитимности, а подчинения общества силой, материальной заинтересованностью (выплаты мобилизованным, заказы промышленности и т.д) и, в меньшей степени, пропагандой. Общество, как и прежде, отвечает бегством. Количество беглецов от государства внутри страны не поддается учету (хотя есть оценки), но оно было велико и до нынешней фазы внутренней и внешней войны. А нынешняя многомиллионная и разобщенная диаспора выходцев из России, собравшаяся за минувшие десятилетия, возможно, самая большая в истории.
То, что так было «всегда», не значит, что так всегда и будет. Но, на мой взгляд, следует трезво отдавать себе отчет в том, что, будучи с правовой точки зрения нелегитимным, нынешнее российское государство может просуществовать долго. Скорее всего хотя бы в минимальные рамки его введет нехватка денег и исчерпание пропагандистских лозунгов. В дальнейшем – отделение криминального насилия от правового станет важнейшей политической задачей. Хорошо, что это не политизированная задача в узком смысле. Это и либеральная, и консервативная идея одновременно. В проведении четкой грани между правом и преступлением потенциально заинтересована бОльшая часть общества. Не знаю только, будет ли у этого запроса шанс воплотиться. Не исключено, что общество и в дальнейшем будет выбирать свободу от государства («волю»), а не подчинение государства праву.