Ремесло и разрушение системы смыслов
Про внезапную смену взглядов напишу на правах того, кто наблюдает такое много, регулярно и давно пытается понять, что происходит с условным человеком с фамилией Ремесло за пределами гипотез о внешнем давлении или софинансировании подобных перемен.
Чаще всего я наблюдаю радикальную смену взглядов не потому, что моих респондентов в чем-то убедили, но потому, что им стало невозможно жить внутри прежнего объяснения самих себя.
Здесь уместно вспомнить Бергера и Лукмана, утверждавших, что социальная реальность держится на механизмах повседневного подтверждения. Пока мир подтверждает сам себя, человек живет внутри него как внутри чего-то естественного. Но когда это подтверждение рушится, необходимо срочно собирать новый порядок значений. Поэтому человек меняет не столько позицию, сколько объяснительную модель, внутри которой снова становится возможным жить.
Чувствуя себя обманутыми, отвергнутыми или символически униженными, люди ищут более убедительную истину, такую, которая позволит переописать прошлое как наивность, слабость или навязанный обман. Тогда смена взглядов приносит новое объяснение, а заодно даёт чувство восстановленного достоинства.
Радикальная смена убеждений редко происходит на уровне идей, чаще это результат аффективного надлома, утраты доверия и распада прежней символической опоры.
Разочарования, ощущение предательства загоняют в смену идеологической позиции легко и непринужденно. При этом нет большой разницы, в чем именно разочаровываться — в европейских ценностях и институтах, в российском государстве или в традиционных ценностях вместе с женой, которая ушла к другому.
Во всех этих случаях рушится система смыслов, через которую человек объяснял себе мир и собственное место в нем.
Один респондент так описал произошедший с ним переход от оппозиционных взглядов к активному вовлечению в работу российских государственных институтов в зоне боевых действий:
«Это как бутылку воды передать тем, кто оказался в заложниках. Я помогаю. Я там, где нужен».
Мне кажется, эта метафора очень показательна. Она переводит собственное положение из зоны компромисса в зону гуманитарной миссии. Респондент не воспринимает себя как того, кто адаптировался к насилию или нормализовал его, а видит себя посредником помощи и почти спасителем. Это мощный способ вернуть моральное достоинство даже там, где внешне речь может идти о капитуляции, приспособлении или отказе от прежних принципов.
Когда прямое признание собственной вовлеченности слишком болезненно, люди перестраивают интерпретацию происходящего так, чтобы сохранить уважение к себе.
И здесь полезно помнить, что они обычно переходят не просто от одних убеждений к другим, а от одной объяснительной модели к другой. Им нужно не столько поменять мнение, сколько найти нарратив, в котором они снова оказываются не сломленными, не обманутыми и не лишними, а необходимыми, действующими, выбравшими правильную сторону.