Почему о чеченцах снова говорили другие, но не сами чеченцы?
Забавно было наблюдать за дискуссией на “Дожде” о будущем России: распад или федерализация?
Первое, на что я обратил внимание, — состав участников. С одной стороны, фактически секта навальнистов в лице Леонида Волкова, главного спикера этого политического лагеря, и “башкирской” активистки Лилии Чанышевой. Роль последней, судя по всему, сводилась преимущественно к тому, чтобы соглашаться с Волковым и произносить вещи, за которые других участников подобной дискуссии немедленно обвинили бы в имперском мышлении.
Чанышева, например, договорилась до того, что в будущем необходим контроль центра над местными “царьками”, иначе те окончательно распоясаются. Вероятно, именно так она воспринимает Радия Хабирова. Но ведь Хабиров — продукт самой кремлёвской системы, назначенный руководить Башкортостаном в качестве представителя Москвы. В российском паханате иначе и не бывает: центр сам выращивает региональных руководителей, а затем использует их как своих смотрящих.
Другим участником был политолог Дмитрий Орешкин — человек, который ранее умудрился продемонстрировать имперские замашки даже в разговоре с, казалось бы, вполне лояльной ему журналисткой Фаридой Курбангалеевой. Тут он тоже начал говорить в духе культурного детерминизма. Согласитесь, трудно придумать более подходящего эксперта для дискуссии о будущем России в упомянутом смысле! За свою журналистскую карьеру я несколько раз разговаривал с Орешкиным. И каждый раз слышал примерно одно и то же: поверхностные рассуждения о борьбе Минтимера Шаймиева с федеральным центром. Для разговора о будущем многонациональной страны этого явно недостаточно.
Ещё одним представителем этнических активистов стал участник движения “Свободная Бурятия” — организации, которую другие национальные активисты, в том числе бурятские, критикуют за роль, по их мнению, удобного для российской оппозиции национального представительства. Некоторые прямо называют их “карманными националами” русской оппозиции. Иными словами, национальный вопрос вроде бы присутствует, но лишь до тех пор, пока не выходит за рамки, приемлемые для московской политической повестки.
В конце дискуссии слово из зала дали пожилому Фариду Закиеву, который действительно немало сделал для защиты татарской культуры. Но, при всём уважении к его заслугам, почему бы не дать слово молодым и энергичным татарским активистам? Вон недавно целый татарский форум проходил в ФРГ. Это даже я из США заметил. В общем, такие люди есть по всей Европе, в том числе татары и башкиры. У них есть собственный опыт политической борьбы, свои представления о будущем и готовность говорить о проблемах, которые далеко не всегда вписываются в привычную повестку российской оппозиции.
Отдельного внимания заслуживает выступление ещё одного активиста из зала. Он похвалил так называемый “новолакский кейс”, заявив, что проблема была решена эффективно.
Напомню, о чём идёт речь. Часть лакского населения переселили из чеченских сел на земли кумыкских джамаатов. Именно на те территории, которые были отобраны у кумыкских сообществ.
Чтобы вы понимали, до сих пор часть лакцев и аварцев не возвращает чеченцам их дома, а кумыкам тарковских сообществ не возвращают их земли. Называть такую ситуацию успешно разрешённой проблемой — значит игнорировать права тех, кто оказался в этой истории пострадавшей стороной. Это не решение конфликта, а мина замедленного действия.
Тот же спикер заговорил о традиционной страшилке — ядерном оружии и рисках, которые якобы неизбежно возникнут в случае распада России. Особенно любопытно, что сам он активно поддерживает Израиль. Там подобные риски его, видимо, не пугают. Получается, что право на самоопределение допустимо лишь для собственного народа, а для остальных всегда найдётся аргумент, почему им ещё рано, опасно или вообще нельзя.
И вот что по-настоящему показательно: ни одного последовательного сторонника права народов на самоопределение. Ни одного за столом!
Это до боли напоминает методы путинского телевидения. Собрать нужных людей, распределить роли, обозначить допустимые позиции — и следить, чтобы дискуссия не вышла за установленные рамки ни на сантиметр.
Как ни странно, наиболее адекватным участником в итоге выглядел Волков. Но и его адекватность закончилась на вопросе о Казани. Здесь стало очевидно, что человек попросту не понимает местных реалий.
Волков рассуждает о том, что татарский язык теряет позиции, поскольку жители Казани уезжают в Москву. Но дело не в этом, Леонид. Татарский язык не сохраняет свои позиции потому, что Казань, несмотря на все декларации о национальном своеобразии, так и не стала городом, где татарский и русский языки обладают сопоставимым общественным статусом. Образование преимущественно русскоязычное, а выбор языка воспитания и обучения детей в детском саду в Кукморе в конечном счёте зависит от решений, принимаемых в Москве. Какое уж тут полноценное языковое равноправие?
При этом в России уже существовали образовательные модели, которые на практике доказали свою эффективность и, что особенно важно, конкурентоспособность по отношению к системе русификации. Я имею в виду турецкие лицеи, где преподавание велось на четырёх языках: русском, английском, турецком и региональном языке. Их выпускники могли в равной степени хорошо владеть всеми четырьмя.
Именно это, по-видимому, и стало одной из причин того, что подобные образовательные проекты вызвали столь сильное неприятие со стороны Москвы. Лицеи закрывали, а их деятельность связывали с самыми разными обвинениями — от исламизма до пантюркизма. Вместо того чтобы оценить результаты обучения и развивать успешную модель многоязычного образования, государство предпочло устранить конкурента собственной русифицирующей системе.
К слову, подобный лицей существовал и в Москве. Я был знаком с двумя русскими ребятами, которые там учились. Ни исламистами, ни пантюркистами они не были, зато хорошо знали английский и турецкий.
И наконец, ещё одна деталь, которая многое говорит о характере всей дискуссии. Чеченцев там неоднократно упоминали, обсуждали их дома, их возвращение и связанные с этим проблемы. Но ни одного чеченца среди участников не оказалось.
Между тем в Европе существует огромная чеченская диаспора, в которой немало людей, способных компетентно и аргументированно говорить об этих вопросах. Почему же их там не оказалось? Почему о чеченцах снова говорили другие, но не сами чеченцы?
Это и есть колониальный подход в его наиболее наглядной форме: обсуждать судьбы народов, распоряжаться их будущим и рассуждать об их проблемах, не считая необходимым предоставить им самим право голоса.
Можно сколько угодно говорить о демократической России будущего, федерализации и борьбе с путинским режимом. Но если в этой картине мира одним народам по-прежнему отводится роль субъектов, а другим — роль объектов чужих рассуждений, то что, собственно, изменится? Сменятся фамилии и лозунги, но сама имперская логика останется прежней.
За одно могу поблагодарить — за Гуриева!