Почему американцы взялись расширять НАТО, хотя изначально не собирались этого делать?
Россия в роли одинокого боксёра или почему американцы взялись расширять НАТО, хотя изначально не собирались этого делать?
То, что происходит в последние годы в сфере международных отношений, часто описывают как крушение «американоцентричного миропорядка». Когда люди слышат это определение, они представляют себе драматичную картину: сначала преодолевая сопротивление остального мира, американцы строили нынешний миропорядок, а потом Россия, Китай и прочий «глобальный Юг» каким-то образом мобилизовались и начали этот миропорядок разрушать. Американцы, естественно, сопротивляются – отсюда и борьба.
Мне представляется, что эта картина не вполне соответствует действительности.
Нынешний «американоцентричный» миропорядок установился не столько благодаря каким-то целенаправленным усилиям Америки, сколько сложился сам собой после падения советского блока.
Единственной страной, более или менее соответствовавшей статусу сверхдержавы, тогда оказались США, все остальные откатились до уровня региональных игроков. СССР развалился, Россия переживала тяжёлые времена и резко ослабла. Китай был занят своими внутренними проблемами – после начавшихся в 80-е реформ Дэна Сяопина он оказался в зоне серьёзного политического кризиса, апофеозом которого стала бойня на Тяньаньмэнь. Китайскому руководству тогда было не до геополитики: оно пыталось привести в какое-то соответствие друг с другом становившийся всё более капиталистическим базис и остававшуюся социалистической надстройку. Европа же тогда ещё только начинала формироваться как единый политический субъект.
Вот этот неожиданно образовавшийся вакуум американцы и заполнили. Произошло это скорее автоматически – просто в силу сложившихся обстоятельств. Нельзя сказать, что они прилагали ради этого какие-то чрезвычайные усилия. В значительной степени всё получилось само собой.
***
Давайте вспомним пресловутое расширение НАТО. Разве оно сопровождалось в США таким же общественным напряжением, разве занимало такое же место в политической повестке, какое в России занимало противодействие этому расширению? Россияне – во всяком случае, российские элиты – начали переживать по этому поводу уже в 90-е, а при Путине тема приобрела и вовсе исключительное значение. В конечном счёте именно попытка помешать продвижению НАТО на Восток стала одним из драйверов нынешней братоубийственной войны. Между тем в США само расширение прошло практически незамеченным. Поначалу американцы к нему вообще особо не стремились.
Согласно данным опроса Pew Research Center от января 1997 года, расширение НАТО поддерживали 45 процентов американцев, а не поддерживали 40. При этом интерес к этому вопросу проявляли лишь 20 процентов. Из этих 20 процентов только четверть – 5 процентов от общего числа опрошенных – следили за темой внимательно, ещё 15 – от случая к случаю. И это происходило в разгар дискуссии, предшествовавшей расширению. В ходе того же опроса 86 процентов респондентов сказали, что властям лучше сосредоточиться на внутренней политике; приоритет международным отношениям же отдавали лишь 7 процентов.
Инициаторами расширения выступили не США, а восточноевропейские страны, стремившиеся как можно скорее интегрироваться в западный мир и воспринимавшие членство в НАТО как ещё один шаг в этом направлении: «Все цивилизованные страны в НАТО – значит, и мы хотим в НАТО». Для них это был символический разрыв с тем, что принято называть «Ялтой», – разделом мира между великими державами, в соответствии с которым они отходили в зону влияния СССР, то есть фактически признавались не субъектами международных отношений, а их объектами.
Поначалу – при Буше-старшем – США реагировали на это стремление без особого энтузиазма. Буш, работавший у Рейгана вице-президентом, ещё помнил установку своего шефа, гласившую, что окончание холодной войны – это не победа США над СССР, а их общий успех.
Из этого естественным образом вытекала другая установка: дальнейшее обустройство Европы должно осуществляться по взаимному согласию с СССР и его правопреемником – Россией, – а не в одностороннем порядке.
В своих воспоминаниях об этом пишет бывший посол США в СССР Джек Мэтлок, активно участвовавший в переговорах между Рейганом и Горбачёвым. У него сохранилась собственноручно написанная Рейганом записка, которую тот передал подчинённым в качестве установки перед первым раундом этих переговоров: «Whatever we achieve, we must not call it victory». Рейган последовательно придерживался этой формулы, и при нём говорить о «победе в холодной войне» было не принято. Окончание противостояния считалось результатом переговоров, а не поражения СССР. Буш-старший в целом тоже придерживался этого подхода и, как говорил Мэтлок, если бы он выиграл выборы 1992 года, никакого расширения НАТО вообще не произошло бы.
На сайте National Security Archive есть статья, где собраны многочисленные свидетельства политиков того поколения о том, что они действительно обещали советскому руководству: после объединения Германии мы в вашу сторону не пойдём. Об этом Советам говорили Буш, Коль, Тэтчер, а затем её преемник Мейджор, американский госсекретарь Бейкер, министр иностранных дел ФРГ Геншер, а также министр иностранных дел Великобритании Хёрд и тогдашний генсек НАТО Вёрнер. Все они признавали, что в проекте будущего устройства Европы у СССР есть своего рода «блокирующий пакет акций», и не собирались этого оспаривать.
Вот, например, дословная цитата Бейкера от 18 мая 1990 года, сказанная им Горбачёву в Москве: «Перед тем как переходить к германскому вопросу, я бы хотел подчеркнуть, что наша политика не направлена на то, чтобы вбить клин между СССР и Восточной Европой. Раньше это было нашей целью, но сегодня нас интересует в Европе лишь вопрос стабильности, а для этого нам нужно взаимодействие с вами».
Внутри администрации Буша, конечно, существовала и противоположная точка зрения. Министерство обороны, например, ещё в 1990 году предложило «оставить для восточноевропейцев дверь в НАТО приоткрытой». Госдепартамент тогда возразил, заявив, что «в задачи США не входит создание антисоветского блока, поскольку это может помешать происходящим в СССР позитивным переменам».
Буш занял сторону Госдепартамента, и в целом при нём, хотя вялая дискуссия и продолжалась, доминировала точка зрения, согласно которой в расширении не было необходимости.
Я думаю, что Путин постоянно возвращается к жалобам по поводу того, что Россию, по его словам, «надули», именно потому, что нерасширение НАТО советскому руководству действительно было обещано. Можно предположить, что поскольку в целом вся антизападная конструкция, выстроенная российскими властями, является лживой, наличие в ней правдивого элемента настолько впечатляет Путина – в духе «надо же, а ведь я действительно говорю правду», – что он возвращается к нему снова и снова. В конце концов, говорить правду приятно.
***
Как бы то ни было, в 90-е годы сформировалась новая реальность. Во-первых, развалился СССР. Тут, кстати, стоит вспомнить, что произошло это вопреки желанию американской администрации, а то у нас принято считать, что именно американцы всё это организовали. Тем, кто забыл, стоит перечитать знаменитую Chicken Kiev speech, с которой Буш выступил перед депутатами Верховной Рады в Киеве в августе 1991 года, призывая их не выходить из состава СССР.
Распад страны и уход советского руководства, с которым велись переговоры о будущем мироустройстве, сформировали новую реальность, в которой предыдущие обещания относительно нерасширения НАТО если и не обнулились полностью, – Россия всё-таки формально считалась правопреемницей СССР – тем не менее стали представляться как менее релевантные. На Западе возникло ощущение в духе «все наши обещания были даны Горбачёву, а вы его свергли».
Само по себе это вряд ли привело бы к появлению решения о необходимости расширить НАТО на Восток (напомню, что по мнению Мэтлока, если бы выборы 1992 года выиграл Буш, то никакого расширения бы не произошло), но на распад СССР наложился факт смены поколения политиков и на Западе. Получилось, что ушли не только те, кому давались обещания нерасширения, но и те, кто эти обещания давал.
Одновременно, в умы американского истеблишмента постепенно стала проникать та точка зрения, против которой возражал Рейган: окончание холодной войны – это не совместный успех США и СССР, а победа Запада над Советским Союзом. Победу же, как известно, можно и зафиксировать – и спрашивать при этом «побеждённого» необязательно. Трудности, которые переживала Россия в 90-е, способствовали формированию этого взгляда. Россия в тот момент действительно мало походила на победителя и равноправного партнёра. Как можно на равных вести дискуссию о будущем мироустройстве со страной, которой ты одновременно отправляешь гуманитарную помощь, призванную спасти её от коллапса?
И именно тут появились восточноевропейские лидеры, которые начали активно стучаться в двери казавшегося уже не слишком нужным в новой реальности НАТО. Бюрократия альянса увидела в этом возможность обрести новую задачу – а значит, и новую жизнь. Теперь уже никто не сможет сказать, что «альянс – это пережиток холодной войны и его следует распустить». Поэтому структуры НАТО начали активно лоббировать проект расширения. «Посмотрите на конфликты в бывшей Югославии, – говорили его сторонники. – Вся посткоммунистическая Европа представляет собой потенциальную зону нестабильности. НАТО способно сыграть роль стабилизирующего фактора. Находясь внутри альянса, восточноевропейские правительства будут вынуждены вести себя соответствующим образом. Членство будет их дисциплинировать».
Вообще, я бы сказал, что в России фактор стремления натовской бюрократии найти в изменившихся условиях для себя новую задачу сильно недооценен. Помимо желания восточноевропейских лидеров, о котором я говорил выше, именно он сыграл ключевую роль. Не будет большим преувеличением сказать, что скорее само НАТО придумало для себя задачу расширения, чем американцы предложили её альянсу от своего имени. Один из «законов Паркинсона» гласит, что бюрократия всегда найдёт себе занятие. Удивительно, что Россия – страна с исключительно мощной бюрократической традицией – этого не разглядела, увидев в происходящем фактор явно вторичный (геополитические устремления США) или вообще отсутствующий (враждебность по отношению к России). Как говорится, слона-то мы как раз и не заметили.
Вернее, не то чтобы не заметили – скорее не захотели заметить. Коммунисты тогда просто воспроизводили советский дискурс, частью которого было представление о НАТО как о враждебной силе. Ну а поскольку рейтинг и влияние компартии тогда росли – не из-за их борьбы с НАТО, конечно, а по причинам в первую очередь внутренним, связанным с падением уровня жизни и разочарованием в ельцинских реформах, – в какой-то момент решение о необходимости противодействовать расширению альянса приняли в том числе и либералы. Уступать коммунистам по вопросам приватизации и прочих экономических реформ им не хотелось, а вот тему НАТО они сочли малозначимой и подходящей, чтобы с её помощью продемонстрировать свой «патриотизм», прикрывшись таким образом от критики слева.
В начале 1997 года, например, глава администрации президента Чубайс, выступая в Давосе, сказал, что несогласие с расширением НАТО – единственная тема, по которой он согласен с коммунистом Зюгановым и националистом Жириновским. Нет сомнения, что Чубайс хорошо понимал: продвижение альянса на Восток создаёт у россиян болезненное ощущение, будто Запад оставляет их в прихожей, приглашая за стол лишь восточноевропейцев, – а это, естественно, ведёт к росту влияния коммунистов и националистов. Поэтому позиция Чубайса отражала его желание предупредить Запад об угрозе, отговорить его от ошибки. Но было здесь и банальное позерство – намерение послать сигнал российской аудитории: вы мол напрасно обвиняете меня в том, что я продался Западу, – посмотрите, я тоже выступаю против НАТО.
Проблема заключалась в том, что, используя алармистскую риторику для того, чтобы отговорить Запад от пагубного решения, российские демократы Запад не отговорили, зато сильно поспособствовали росту тревоги внутри России. Понятно, что когда в 1995 году, после американских ударов по боснийским сербам, Ельцин заявил, что именно это может произойти, если НАТО приблизится к российским границам, россияне, которых Жириновский и Зюганов уже давно пугали альянсом, получили дополнительное подтверждение своим опасениям: если об этом заговорил даже Ельцин, значит, угроза действительно серьёзна.
При этом изначально россияне не были особенно обеспокоены НАТО. Примерно с середины 90-х недоверие и враждебность, конечно, росли, но ещё в 2004 году ВЦИОМ отмечал в своём отчёте: «В отличие от значительной части политической элиты, отношение российского населения к НАТО более сбалансировано и не носит остро конфронтационного характера».
Это было написано в 2004 году – спустя десять лет после того, как российский истеблишмент начал активно нагнетать по этому поводу тревогу.
***
Итак, давайте ещё раз зафиксируем последовательность.
Восточноевропейцы и натовская бюрократия начали обсуждать расширение альянса. Чем дольше продолжались эти разговоры, тем сильнее обижался и возражал российский истеблишмент, постепенно увлекая за собой население, разочаровывавшееся в демократии и реформах. Чем сильнее россияне возражали, тем больше напрягались восточноевропейцы. «Смотрите, – говорили они американцам и европейцам, – что-то уж больно рьяно Россия противится. Похоже, что они там в Москве реально считают нас врагами. А раз считают, то нам точно нужно в НАТО. Нападут ведь!»
Одновременно новое поколение американских лидеров, забывшее рейгановскую установку о том, что окончание холодной войны было не победой одной стороны над другой, а результатом их совместных действий, уже не видело причин, по которым оно должно было предпочесть точку зрения россиян позиции поляков или чехов. В свою очередь, устав от бесконечных российских упрёков, американцы тоже постепенно начинали раздражаться: мы ведь объяснили вам, что расширение против вас не направлено.
При Клинтоне вопрос был решён. У него просто не нашлось убедительных возражений. Логика была довольно простой: люди хотят вступить в НАТО – почему мы должны им отказать? Если задача состоит в том, чтобы интегрировать их в западный мир, почему не сделать это через НАТО? К тому же значительную роль в этих вопросах при Клинтоне играла Олбрайт – чешка по происхождению. Здесь действительно был силён человеческий фактор. Напомню, что, по мнению Мэтлока, если бы на выборах 1992 года победил не Клинтон, а Буш, никакого расширения НАТО не произошло бы. На просьбы восточноевропейцев он ответил бы отказом.
Вообще, когда изучаешь историю расширения, в какой-то момент начинаешь удивляться самому факту того, что оно состоялось. По-крупному в американском политикуме это никому не было нужно.
Всерьёз администрация Клинтона начала изучать тему в 1993 году, после того как приехавшие в США политические тяжеловесы Гавел и Валенса попросили их об этом. Аргумент звучал примерно так: давайте окончательно сотрём линии, прочерченные Сталиным. Против такой формулировки трудно было возражать.
А вот до этого Клинтон темой практически не интересовался. Он был избран в 1992 году, поставив во главу угла тему улучшения экономики – «It’s the economy, stupid». Именно на внутренних проблемах, а не на международных делах он и был сосредоточен. Ни в Конгрессе, ни в администрации, за небольшим исключением, тема НАТО почти никого не интересовала. Холодная война закончилась; объём ресурсов, выделявшихся на внешнюю политику, пытались сокращать. Эксперты, занимавшиеся Россией, в основном выступали против расширения. Достаточно вспомнить Джорджа Кеннана – автора знаменитой «длинной телеграммы», из которой в своё время выросла практически вся послевоенная американская «стратегия сдерживания» СССР. Он назвал решение о расширении НАТО фатальной ошибкой – худшей за десятилетия. В этой ситуации сам факт того, что демократическая администрация в конце концов приняла такое решение, а республиканский Конгресс его поддержал, выглядит если не чудом, то во всяком случае представляется весьма неожиданным.
Поначалу на призывы восточноевропейцев администрация Клинтона ответила программой Partnership for Peace. Она задумывалась как компромисс между сторонниками расширения НАТО и теми, кто предупреждал об опасности отчуждения России. Возможно, этим всё и ограничилось бы, но тут возник фактор республиканцев.
Для них тема оказалась непростой. Когда демократы занялись обсуждением вопроса о НАТО, республиканцам показалось, что те собираются перехватить инициативу: если администрация сейчас примет решение о расширении, а республиканцы будут молчать или, тем более, возражать, получится, что политически победу в Холодной войне зафиксируют демократы. Между тем республиканцы считали эту победу своей – она была организована руками Рейгана и Буша.
Мне кажется, именно в тот момент в республиканской среде окончательно закрепилось ощущение, против которого возражал Рейган: представление о том, что окончание Холодной войны всё-таки было победой США, а не просто результатом совместных действий по выходу из конфронтации. Если кто-то пытается эту победу у тебя украсть, значит, речь идёт о чём-то ценном. А если это действительно победа, то забота о чувствах побеждённого уже не кажется обязательной.
Поэтому, едва администрация обозначила движение в этом направлении, республиканцы в Конгрессе начали требовать ускорения. По большому счёту, значительная их часть оставалась к теме равнодушной, но и возражать не собиралась: раз партия решила, что это нужно, – будем поддерживать. В 1994 году республиканцы представили тему расширения НАТО как часть своих обязательств в рамках знаменитого Contract with America, который они демонстративно подписали на ступенях перед Конгрессом. Речь шла о необходимости вовлечения бывших коммунистических стран в трансатлантическое сообщество. Для республиканцев это была естественная тема: удобный способ напомнить, благодаря кому США одержали победу в Холодной войне. Фактически республиканцы предложили американцам расширение НАТО в качестве механизма превращения окончания противостояния в конкретный институциональный результат. Они стремились сделать победу осязаемой и закреплённой.
Иными словами, важно понимать: расширение НАТО стало для Америки скорее механизмом фиксации победы, одержанной вчера, чем результатом стратегического анализа и прогнозирования будущего. С помощью своего «Контракта» республиканцы одержали сокрушительную победу на промежуточных выборах 1994 года, получившую название «Республиканская революция». Они тогда впервые почти за полвека взяли под контроль обе палаты Конгресса.
В условиях давления республиканцев Клинтон, изначально запустивший процесс в весьма неопределённой форме – в духе «в принципе, когда-нибудь примем», – неожиданно увидел риск предстать человеком, который держит восточноевропейцев в заложниках у России, требующей не расширять НАТО. Возникла опасность получить ярлык нерешительного политика, который непонятно зачем миндальничает с русскими и демонстрирует тем самым слабость. Необходимо понимать, что Америка – совершенно не авторитарная страна, однако обвинение в «слабости» и там может быть для политика крайне опасным. Клинтону требовалось показать республиканцам, что не только они, но и демократы способны управлять внешнеполитической ситуацией и добиваться результатов, что они не находятся в заложниках у внешних игроков. Возражая против немедленного расширения, Клинтон как бы ставил под сомнение нарратив «мы победили». Политически это было крайне неудобно: послание «мы выиграли Холодную войну и теперь расширяем зону стабильности» звучит гораздо убедительнее, чем «мы выиграли, но должны вести себя так, словно не выиграли».
Как я уже говорил, придя к власти после выборов 1992 года, Клинтон не слишком интересовался внешней политикой. Однако именно в этой сфере на его долю выпало несколько неудач – в Сомали, Боснии, на Гаити, в Руанде, отчасти в отношениях с Китаем. В результате у американцев стало складываться ощущение, что внешнеполитические позиции страны слабеют: у Клинтона нет ясной стратегии, он не формирует события, а ждёт, пока они произойдут сами; постоянно отстаёт от происходящего, действует непоследовательно, меняет курс.
К этому добавлялись личные имиджевые проблемы. Во-первых, новый президент был очень молод, что создавало пространство для обвинений в неопытности. Тем более что его биография – губернатор провинциального Арканзаса – изначально порождала очевидный вопрос: откуда у политика с таким бэкграундом серьёзный международный опыт? Клинтон чувствовал, что ему необходимо найти долгосрочную тему, которая позволила бы показать, что Америка под его руководством способна вести за собой и что другие страны стремятся к ней присоединиться. При этом тема должна была быть сопряжена с минимальными рисками. Тогда казалось, что расширение НАТО как раз подходило на эту роль.
Особенно важно всё это было на фоне Боснийского кризиса. Неспособность США остановить кровопролитие в бывшей Югославии выглядела крайне невыгодно для администрации. Требовалось показать, что она всерьёз занимается Центральной и Восточной Европой – и располагает долгосрочной стратегией.
При этом создавать проблемы Ельцину Клинтон тоже не хотел. Он понимал, что расширение НАТО ослабляет позиции прозападных политических сил в России. Всё, что Клинтон смог сделать для российского Кремля в этой части, однако, – это отложить объявление окончательного решения о расширении до осени 1996 года, когда Ельцин уже был переизбран. За две недели до собственных выборов – президентские выборы в США проходили в том же году – Клинтон приехал в Детройт и выступил перед большой аудиторией, состоявшей из американцев восточноевропейского происхождения. Он объявил, что в 1999 году расширение состоится.
Логика была понятна: почему Россия должна решать проблемы своей безопасности за счёт других стран? Хорошо, Россия боится НАТО. Но Польша и прочие восточноевропейцы боятся России. Почему страх России должен учитываться в большей степени, чем страх Польши? Тем более что Соединённые Штаты знают собственные намерения и понимают, что вступление Польши в НАТО не означает подготовки к нападению на Россию. Россия же, кроме прочего, является ядерной державой и уже поэтому защищена лучше поляков и венгров, которые ядерным оружием не обладают.
В общем, упомянутые американцы восточноевропейского происхождения, требовавшие расширения НАТО, стали третьим – после восточноевропейских лидеров и натовской бюрократии – ключевым фактором, предопределившим решение о расширении. Всего их в США в тот момент было чуть меньше 10 процентов населения. Это немало, особенно с учётом того, что в некоторых местах они жили компактно и могли реально повлиять на исход голосования. Например, в Мичигане, который в тот момент был одним из так называемых battleground states, их доля доходила до 12 процентов. Это была вполне влиятельная сила. Восточноевропейские диаспоры – старые, хорошо организованные и структурированные общины, со своими церквями и СМИ. Они действительно могли повлиять на исход выборов в ту или иную сторону. И к вопросу расширения НАТО они относились далеко не безразлично. Для них это был принципиальный вопрос: они внимательно следили за тем, кто из политиков готов «сдать» их историческую родину.
По понятным причинам эти сообщества в целом были настроены резко антисоветски и в значительной степени антироссийски. Возражения России против вступления их стран в НАТО они воспринимали через призму старых исторических травм – некоторые из этих народов пострадали от России меньше, некоторые, как Польша, воевали с ней на протяжении столетий. Чем сильнее Россия возражала, тем сильнее становилось их стремление попасть под защиту альянса.
Логика была примерно такой: вы говорите нам, что это новая, демократическая Россия, – не агрессивная и не опасная. Но почему тогда она так решительно возражает против вступления соседей в НАТО? Если Россия не собирается нападать на них или угрожать им, какое ей до этого дело? Вести с Россией равноправный диалог и торговать с ней членство наших стран в НАТО не помешает. Поэтому чем сильнее Москва возмущается, тем больше оснований подозревать, что дело здесь не чисто. К тому же достаточно посмотреть, кто выигрывает в России выборы – Жириновский, Зюганов – и что именно они говорят.
И что можно было противопоставить этой аргументации? Отстаивать пророссийскую позицию в такой ситуации для американского политика было крайне невыгодно. Можно было, конечно, спорить. Можно было вспомнить принцип, зафиксированный в документах ОБСЕ, согласно которому безопасность должна быть «неделимой» и одно государство не должно укреплять свою безопасность за счёт другого. Но кому и зачем было политически выгодно это делать?
С противоположной стороны в США не существовало сопоставимой социальной силы, требовавшей не расширять НАТО. Американцы российского происхождения особого интереса к теме не проявляли. Ради чего было терять миллионы голосов выходцев из Польши, Чехии, Венгрии и других стран? Тем более что переубедить их всё равно было практически невозможно.
Как писала The New York Times, сенатор-демократ польского происхождения Барбара Микульски рассказала представителю Госдепартамента, что после Ялты – по итогам которой Польша оказалась в зоне влияния СССР – её родители развернули портрет Рузвельта лицом к стене, и предупредила, что не хочет делать того же самого с портретом Клинтона.
Выше я упоминал Мичиган – колеблющийся штат с большой восточноевропейской общиной, – а ещё раньше говорил о том, что о расширении НАТО Клинтон объявил на предвыборном митинге в Детройте. Детройт – это как раз Мичиган. А участников митинга партийные организаторы собирали именно среди восточноевропейских общин.
В итоге аргументы экспертов вроде Мэтлока или Кеннана о вреде расширения НАТО проиграли не содержательно. Они проиграли скорее механике американской партийной политики. Под давлением американских избирателей восточноевропейского происхождения американский истеблишмент согласился с точкой зрения восточноевропейских элит, согласно которой расширение НАТО представляет собой форму «экспорта демократии».
Американцы не ставили своей целью «унизить Россию», и вообще расширение не преследовало антироссийских целей. Но они недооценили, насколько болезненно оно может быть воспринято в России, которая, повторюсь, не столько боялась НАТО, сколько увидела в его расширении символ собственного поражения и вообще почувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Клинтон и его стратеги переоценили рациональность российской элиты: предполагалось, что Москва некоторое время будет протестовать, а затем разберётся в ситуации и примет новые обстоятельства.
Наконец, следует упомянуть ещё один – четвёртый, помимо восточноевропейских правительств, выходцев из Восточной Европы, проживающих в США, и бюрократии НАТО, – фактор, способствовавший решению о расширении альянса: американский военно-промышленный комплекс.
Его интерес понятен: новые страны предстояло перевооружать в соответствии с натовскими стандартами. Это означало огромные заказы – особенно важные в ситуации, когда после окончания холодной войны военные расходы сокращались. Не случайно созданный в тот момент US Committee to Enlarge NATO возглавил вице-президент Lockheed Martin. В кампанию по продвижению расширения были вложены десятки миллионов долларов, организовывались кампании давления, в том числе массовая отправка писем конгрессменам.
Здесь как раз соединились людские ресурсы восточноевропейских диаспор и деньги оружейной промышленности. Энтузиазм организованной общественной группы плюс финансовые возможности заинтересованного бизнеса – чрезвычайно мощная политическая комбинация, чтобы ей сопротивляться.
Вот поэтому никто кроме России и не сопротивлялся.
***
В общем, традиционно рисуемая отечественной пропагандой картина длящегося долгие десятилетия российско-американского противостояния, кульминацией которого стало долго лелеемое Вашингтоном расширение НАТО, на самом деле не очень соответствует действительности.
Во многих ситуациях никакого особого желания противостоять России и плести против неё заговоры в Америке вообще нет. Зато в России с избытком переживаний по указанному поводу. Россия нередко чувствует себя подобно зайцу, который, оказавшись в разгар сражения в кустах на поле боя, думает, что разворачивающаяся танковая атака направлена против него.
Сравнение с зайцем, наверное, покажется российской аудитории обидным, поэтому можно использовать другой образ: в своём противостоянии с Америкой Россия выглядит как боксёр, который почему-то оказался на ринге один и, несмотря на отсутствие противника, ведёт с ним бескомпромиссный бой: наносит и пропускает удары, падает, встаёт, снова бросается в бой, ныряет, парирует атаки соперника, наносит встречные…
В общем, странное зрелище.