Он знал…
Неспроста первое гениальное произведение Европы, сочиненное 3 тысячи лет назад — о войне. Зато второе — о мире. Так написать о мире может только тот, кто видел войну.
«Одиссея» — это такая тоска по мирной жизни! Спать в своей кровати из живой оливы, которую вырезал сам для счастья и зачатия новых жизней. Ходить с верным Аргусом по виноградникам весной с Лаэртом и маленьким сыном, и смотреть, как пробуждается к жизни лоза. И вдыхать соленый ветер, в котором смешаны запахи рыбы, сухой травы и пашни.
Но нет смрада смерти.
Все хотят в «Одиссее» только одного: мира и вернуться живыми домой. Но это так трудно, невыносимо трудно, словно не отпускает, вцепившись в выживших, уже кончившаяся война.
Настроение в «Илиаде» с ее битвами, героями и упоением так отличается от «Одиссеи», которая вся — гимн миру, тоска о мире, стремление к нему, недостижимость его, потому что мира и желают, и его боятся привыкшие к войне за десять долгих лет — что считают, ее написал не Гомер, а «совсем другой, тоже слепой старик».
А я уверена, тот же. Просто постаревший, все понявший, потерявший зрение на одной из таких войн. Потому что описывать в таких подробностях оружие и битвы мог только ветеран, сам знавший тяжесть рукоятки меча и видевший смерть, и оттого ослепший. Боги сохранили его для слов, а те дойдут до потомков, которые доведут уничтожение себе подобных до совершенства.
О мире может так написать только тот, кто знает о войне, в ком живет война, от которой он не может избавиться никак иначе, только заговаривая ее словами…
Оглядываясь на себя пятилетней давности, мы понимаем, что тоже уже другие…
И все-таки мир — увы, не для всех — приходит всегда. Потому что, как заметил другой беспокойный старик, когда-нибудь кончается всё.