Облико морале российской оппозиции
Вокруг высказывания Юлии Галяминой о детях, погибших в ходе войны с Украиной, случился очередной оппозиционный шторм. Шторм пройдет, а вопрос останется, потому что он важнее конкретного скандала: что такое пацифизм в разгар агрессивной войны – позиция совести или способ уклониться от политической ответственности?
Начнем с детей. Гибель ребенка – абсолютное горе. Дети не должны гибнуть, и здесь любой нормальный человек согласится без оговорок. Но дети гибнут не от абстрактной «войны», как от стихии или эпидемии. Они гибнут в результате войны, которую развязал конкретный человек и конкретный человек может прекратить в любой день, отдав один приказ. Скорбь по всем детям – человеческая норма. Использование этой скорби для снятия вопроса об ответственности за их гибель – нечистоплотный риторический прием.
Пацифизм как предлагаемое решение
Предлагаемое решение проблемы: пацифизм. Раз гибнут дети с обеих сторон, раз война есть зло сама по себе, надо быть против войны как таковой – не выбирая сторону, не разбирая, кто напал и кто защищается. Звучит как вершина морали: человек отказывается от насилия и скорбит о всех жертвах.
Но приглядимся, что такое пацифизм на деле. Отказ выбрать сторону в ситуации агрессивной войны тоже является выбором. Война идет независимо от того, признаем мы это или нет. Если один пришел с оружием в чужой дом, а другой этот дом защищает, нейтралитет объективно работает на первого. Агрессору для победы достаточно, чтобы жертве перестали помогать. Обороняющемуся такая «равноудаленность» не дает ничего.
К слову, с таких же пацифистских позиций выступает «Альтернатива для Германии». Война никому не нужна, страдают люди, ее надо закончить. Требование о прекращении войны при этом неизменно адресуется Украине. От Путина никто не требует вывести войска и заключить прочный мир, хотя именно это могло бы закончить войну уже завтра.
Я не думаю, что Юлия Галямина сознательно стремится встать в один ряд с Алисой Вайдель и Тино Хрупаллой. Но логика позиции сильнее намерений. «Нейтральная» риторика приводит в этот ряд сама собой.
Такую позицию может позволить себе частное лицо: пацифизм – дело совести. Однако Юлия Галямина – не частное лицо. Она позиционирует себя как политик, а политик – это гражданин, который претендует на представительство интересов определенной группы. Ее профессиональная обязанность – эти интересы сформулировать и добиваться их реализации. Перед нами встает вопрос – отвечает ли пацифизм объективным интересам российских демократических сил?
Ленин писал когда-то, что люди всегда будут жертвами обмана и самообмана в политике, пока не научатся за нравственными, религиозными, политическими и социальными фразами разыскивать интересы тех или иных групп. Формула грубая, но полезная. Применим ее. Так в чем же эти интересы?
Каков интерес?
Украинцы имеют свой интерес – отстоять независимость.
У режима в России свой интерес – подавить Украину и навязать миру свое видение мироустройства, основанное на произволе сильного.
Для демократически настроенных граждан России, для политических эмигрантов, для всех, кто хочет нормализации жизни в стране, интерес предельно ясен: переход России от авторитаризма к демократическому устройству, где разные мнения о политике и экономике будут сталкиваться на площадках общественных институтов и решаться по согласованной всеми процедуре – без насилия и подавления, без репрессий и войн. Где граждане смогут реально влиять на решение важных для себя вопросов и где политики будут вынуждены прислушиваться к мнению своих избирателей.
Чтобы нынешняя Россия могла начать движение к этому новому обществу, необходимо избавиться от путинской системы. Наиболее вероятным толчком к этому может послужить именно поражение в войне. Режим должен потерпеть поражение, обанкротиться в глазах населения и собственных элит и уйти.
Нужно предельно четко отметить: не окончание войны само по себе является главным интересом демократически настроенной части российского общества – война лишь симптом болезни, уничтожающей Россию. Главный объективный интерес – устранение правящего режима, который не мыслит своего существования без войны и агрессии: против внешнего врага, против собственных граждан, против любого, кого можно назначить угрозой. Прекратить эту войну, оставив нынешнюю власть на месте, означает не вылечить болезнь, а загнать ее внутрь – до следующей войны, которую эта власть начнет, как только переварит итоги нынешней. Именно поэтому «мир» без поражения путинской системы – не мир, а перемирие на условиях агрессора и за счет будущего России.
Именно в поражении агрессора и заключается нормальный политический интерес людей, у которых этот самый агрессор украл страну и лишил свободы. Этого интереса нужно не стыдиться – его нужно формулировать, продвигать и добиваться реализации.
Любой исход, который Путин сможет выдать за победу, означает закрепление военной экономики, новый виток репрессий и окончательное удушение той самой низовой политики, которой Юлия Галямина занималась и на которой заработала свое имя. Призыв к миру «без условий», «прямо здесь и сейчас» фактически означает призыв закончить войну на условиях Путина – то есть против объективных интересов российского демократического общества, включая избирателей Юлии Галяминой.
Подмена интереса моральной позой
Однако вместо формулирования конкретного политического интереса, вместо ясной и четкой формулы появляется универсальная гуманистическая фраза: я за мир, я против смерти детей, я выше сторон войны. Но политический интерес – конкретный интерес конкретного гражданина, группы граждан, социального слоя – нельзя заменить абстракцией, как нельзя никого накормить натюрмортом.
У этой подмены есть объяснение. Очень многие в российской оппозиции, кажется, до сих пор мыслят будущую политику как конкурс аккуратных формулировок, которые не должны раздражать то самое «большинство», сегодня относящееся к Путину и войне либо равнодушно, либо со скрытым одобрением. Логика примерно такая: не надо отталкивать этих людей, не надо говорить слишком резко, не надо называть вещи слишком прямо, потому что когда-нибудь в России будут честные выборы, и за симпатии этого большинства придется бороться.
Выглядит это на первый взгляд прагматично. На деле же это довольно примитивное понимание политики, основанное к тому же на весьма низком представлении о людях. Предполагается, что избиратель в массе своей глуп, недалек и охотно пойдет за красивыми словами. Правда, в таком случае не совсем понятна истовая вера оппозиции в универсальную силу «честных свободных выборов» – ведь при таком подходе на них сразу же победят популисты.
Но невозможно одновременно претендовать на политическое лидерство и строить свою публичную речь так, чтобы не задеть ни режим, ни его пассивных сторонников, ни людей, которые надеются переждать катастрофу без выбора стороны. В результате идеологическая платформа (если она есть) размывается и превращается в набор самых общих моральных лозунгов: «мир лучше войны», «свобода лучше несвободы» и т. п.
Настоящий лидер – не тот, кто ни с кем не ссорится и всем угождает. Настоящий лидер продвигает свою четкую линию, зная, что она кому-то не понравится, и именно эта линия превращает разрозненную публику в политическую силу, которую можно вести. Угождающий всем не ведет никого: он идет туда, куда дует аудитория. Не лидер – популист.
Залог настоящего объединения – размежевание
И пацифизм Галяминой, и обрушившаяся на нее ругань – выражение одного и того же глубинного порока: отсутствия у оппозиции политической субъектности и нежелания эту субъектность строить. Субъектность не возникает из правильных слов и не рождается в сетевых баталиях. Она строится в конкретной политической работе: формулировании интересов, выработке стратегии действий и, наконец, реализации стратегии.
Единение на общих лозунгах – мир, свобода, все хорошее против всего плохого – жизнеспособно ровно до тех пор, пока оно ничего не предпринимает. Пока участники заняты повторением все тех же лозунгов, противоречий не возникает: под «миром», «свободой» и «справедливостью» готовы подписаться все, потому что каждый понимает под ними что-то свое. Но какова практическая польза от объединения, единственный продукт которого – декларации?
Причем сам кейс Галяминой показывает, насколько хрупким может быть даже такое словесное единство. Она не совершила никакого действия – всего лишь произнесла предельно общий лозунг: «дети не должны гибнуть, войну надо прекратить». Формула, под которой, казалось бы, подпишутся все. Но стоило поднести ее к реальной – не абстрактной – войне, и выяснилось, что для одних «прекратить» означает «немедленно и на любых условиях», а для других – «поражением агрессора, иначе все повторится».
Предельно абстрактный лозунг при первом же соприкосновении с реальностью взорвался и размежевал даже тех, кто одинаково против войны. Если так взрываются слова – что говорить о деятельности? Принятие политической программы, любые практические шаги гарантированно обнаружат несовместимость взглядов. Размежевание произойдет в любом случае – вопрос лишь в том, случится это стихийно, в форме сетевой склоки, или осознанно, в форме политического самоопределения.
Выбор на самом деле прост: либо широкое и бесплодное единство до первого конкретного вопроса, либо работающий и потому неизбежно более узкий формат.
Бояться этой узости не нужно. Определенность – единственное, что делает возможными союзы и коалиции, то есть то самое «объединение». С теми, кто «за все хорошее», нельзя заключить даже ситуативную коалицию: непонятно, о чем договариваться, чего можно ожидать и на что рассчитывать. А с политической силой, которая ясно сформулировала свой интерес, могут выстраивать отношения и те, кто ее взглядов не разделяет, – по совпадающим пунктам, на оговоренный срок, под конкретную задачу. Размежевание, которого все боятся как «раскола», на деле оказывается условием любого работоспособного объединения.
«Прежде чем объединяться и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться», – это опять Ленин, и опять по делу: объединение возможно только на основе ясно понятого и четко сформулированного интереса.
Важно только не перепутать, о каком размежевании речь. Ленинскую цитату в оппозиционной среде поминают часто и с иронией: размежевались, мол, давно и глубоко, а объединения все нет и нет. Но Ленин говорил о размежевании по идеологическим позициям – по взглядам на цели, стратегию и методы. Российская оппозиция в этом смысле не размежевалась ни разу: идеологически это однородная субстанция, совпадающая во всех своих лозунгах. Размежевалась она по другому признаку – персональному: обиды, склоки, счеты, кто кого не так назвал, кто с кем не так поступил и кто у кого увел жену. Это не размежевание, а его противоположность – срач.
Идеологическое размежевание производит ясность: после него известно, кто за что стоит и с кем по каким пунктам возможна коалиция. Персональный срач производит только груз взаимных обид, который делает сотрудничество невозможным даже там, где позиции совпадают полностью. Первое – условие будущего объединения. Второе – гарантия его невозможности. Российская оппозиция умудрилась провести ленинскую операцию задом наперед: переругаться всем со всеми, стоя на неотличимых платформах.
Определенность отпугнет часть публики, за чьи симпатии якобы предстоит когда-нибудь соперничать, – поэтому лучше не определяться. Действие порождает ответственность – поэтому лучше не действовать. Остается комфортная высокоморальная поза, которая допускает единственный вид активности: обмен уколами в сети. Одни занимают позу надпартийной совести, другие – позу праведного гнева. Ни то, ни другое политикой, конечно, не является.
Моральный популизм
Случай с Галяминой важен не сам по себе. Он просто хорошо показывает более широкий феномен российской оппозиционной политики. По разным причинам, которые еще предстоит отдельно разбирать, она постоянно дрейфует между двумя крайностями: диссидентским моральным позиционированием и безудержным популизмом. В одном случае политика превращается в демонстрацию нравственной чистоты, в другом – в набор приятных всем обещаний, за которыми не видно ни механизма их воплощения, ни четкого понятия о социальной базе, ни даже более-менее внятного представления о желаемом будущем.
Это хорошо видно на примере партии «Мирная Россия». Мир, свобода, справедливость, права человека – все это правильные слова. Но за словами не видно ни расчета, ни стратегии. Как будут достигаться эти цели, что под ними вообще понимается, насколько пути реализации проработаны – нет ответа.
Так возникает моральный популизм: политика как соревнование белых пальто, соединенное с максимально широкими и максимально необязательными лозунгами. Хотя политика начинается с формулирования интереса и готовности действовать ради конкретного исхода.
Моральный популизм удобен тем, что он позволяет выглядеть правым, не беря на себя никакую политическую ответственность. Он дает возможность говорить от имени будущего, народа, свободы и справедливости, не отвечая на вопрос о собственном интересе и собственном плане. Поэтому он, как любой другой популизм, бесплоден.
Долой стыд
Российским демократическим политикам давно пора перестать стыдиться понятия «политический интерес». Поддержка украинского сопротивления для российской оппозиции – не акт благотворительности и не моральная декларация, а выражение собственного политического интереса. Украина защищает свою свободу и независимость. Российские демократы заинтересованы в поражении деспотического режима, для которого уничтожение Украины стало способом сохранить власть над Россией. Объективные интересы совпадают.
У этого стыда глубокие корни. Советская идеология десятилетиями внушала, что думать о себе неприлично: частный интерес – мещанство, правильный человек живет борьбой за мир во всем мире и счастье далеких народов. Забавно, что оппозиция воспроизводит эту моральную матрицу в неизменном виде: своих интересов иметь не положено, положено иметь общечеловеческие. О себе думать неприлично, надо думать об интересах других. Зачастую, как мы видим, это заворачивается еще и в крайне эмоциональную обертку – «как можно думать о собственных перспективах и интересах, когда на кону жизни детей?»
Ответ на этот упрек прост: каждый день в мире происходят трагедии. Если чужая беда отменяет право на собственный интерес, это право не возникнет никогда. Удобство такой риторики в том и состоит, что она позволяет заблокировать любой неудобный разговор – о программе, об ответственности, о результатах – простым предъявлением чужого горя.
Но горе – не аргумент в политическом споре, а его подмена. Тем более что сама эта эмоциональная поза ничего не дает ни одному реальному ребенку. Детей спасает не скорбь, а прекращение войны на конкретных условиях – то есть ровно то, о чем моралисты запрещают говорить.
Кстати, этот прием хорошо узнаваем: именно им путинская пропаганда оправдала само вторжение. «Восемь лет бомбили Донбасс», «Аллея ангелов» – страдания детей Донбасса были предъявлены обществу как окончательный довод, после которого вопросы задавать неприлично. Горе – реальное или раздутое – было превращено в лицензию на войну. Тот, кто сегодня блокирует разговор о конкретном исходе войны предъявлением погибших детей, пользуется инструментом из того же арсенала. Инструмент этот не становится чище от того, что теперь его берут в руки с благими намерениями.
Уважать чужое горе – моральная обязанность любого порядочного человека. Отказываться ради чужого горя от собственной жизни, свободы и политического будущего не может и не должно быть никому вменено в обязанность.
Слишком общечеловеческое
Общечеловеческое – не исходная точка политики, а ее возможный результат. Задача политика в том и состоит, чтобы формулировать и продвигать конкретные интересы конкретных людей и групп – и делать это так, чтобы их реализация по возможности приносила пользу всему обществу. Тогда частный интерес и становится общим – не на словах, а на деле. Но отталкиваться надо от себя, от живых людей с их жизнью, свободой и будущим, а не от абстрактного «общечеловека», которого никто никогда не видел. Кто начинает с общечеловеческого, приходит к пустым лозунгам. Кто начинает с конкретного интереса, имеет шанс дойти до общего блага.
С общечеловеческих абстракций, кстати, начинают все тоталитарные идеологии. «Всеобщее счастье человечества», «величие нации», «свобода Донбасса» – каждая из них требовала от конкретного человека отречься от своих малых интересов ради великой абстракции. А поскольку у абстракции нет голоса, говорить от ее имени всякий раз брались вполне конкретные люди – с вполне конкретными интересами, о которых как раз предпочитали не распространяться. Политика, которая начинается со «всего человечества», заканчивается тем, что человек становится расходным материалом. Политика, которая начинается с конкретного человека, – единственная, при которой у него есть шанс уцелеть.
Это, если угодно, и есть либеральный и республиканский взгляд на политику в строгом смысле: движение снизу вверх, от человека-гражданина – через свободное объединение с другими – к общему делу. Гражданин отличается от подданного и от «общечеловека» именно тем, что имеет собственный интерес, открыто его формулирует и сам отвечает за его продвижение. Из таких граждан и складывается Res Publica – не из моралистов, вещающих от имени всеобщего блага, и не из клиентов-потребителей общественных благ. Так что стыдиться здесь нечего.
Выход из всего этого нездорового положения есть, и это вовсе не пацифизм – то есть попытка избежать морального выбора и снять с себя ответственность. Напротив, выход в политическом реализме и принятии гражданской ответственности; в отказе от бесконечного любования собственной моральной чистотой; в готовности говорить неприятную правду и делать непопулярные, но необходимые вещи; в принятии простой истины – политическая субъектность и роль в обществе и политике сами себя не вырастят. Их надо строить – на основе четко определенной идеологической позиции, интересов, стратегии и привлечения единомышленников, а не наращивании аудитории в соцсетях.
Российская демократическая политика начнется там, где она перестанет стыдиться собственного интереса. Этот интерес состоит не в абстрактном мире любой ценой, а в поражении режима, который превратил войну в способ своего существования. Пока этот интерес не назван, не оформлен и не превращен в стратегию, оппозиция будет оставаться не политической силой, а моральным хором – нравственно правым, но неспособным изменить ход событий. А мы все, по ленинской формуле, так и останемся глупенькими жертвами самообмана.