Об «Одиссее» Нолана
В российском кинопрокате — триумф отечественного кинематографа. Правда, в виде малоизвестных короткометражек. Понятно, что под ними скрывается «Одиссея» Кристофера Нолана, которая успешно идет сейчас на мировых экранах. У разных сетей короткометражки свои, поэтому в числе лидеров несколько, но суть дела от этого не меняется.
«Одиссея» стала предметом жарких дискуссий уже после выхода трейлера. Как ни странно, но после выхода фильма их накал, кажется, стал меньше — когда выяснилось, что Прекрасная Елена/Клитемнестра в исполнении Лупиты Нионго в сумме присутствуют на экране всего считанные мгновения, и при этом не вызывают диссонанса.
«Одиссея» Нолана — это, конечно, фильм XXI века, когда свободные авторские интерпретации (то, что в Рунете нередко называется непочтительным словом «отсебятина») замещают классические экранизации, каковой была телевизионная «Одиссея» Андрея Кончаловского. Сравнение с ней распространено в Рунете, причем в основном не в пользу фильма Нолана. Что неудивительно – фильм Кончаловского можно рекомендовать к семейному просмотру (предварительно подготовив младших членов семьи к появлению циклопа), а Нолана — нет. Фильм Нолана мрачен, в нем нет ярких видов Средиземноморья, а битвы сняты без малейшей эстетизации.
И Гомер бы вряд ли узнал свой эпос — не только из-за того, что в нем нет прямого присутствия богов, исключая Афину — но и той отведена необычная роль, смысл которой выясняется только в конце фильма. И так и остается неясным, снизошла ли богиня (которой есть чем оскорбиться) для разговоров со смертным, или же речь идет о больной совести героя. И совсем не из-за того, что повествование не носит исторически последовательного характера – это как раз соответствует логике гомеровского повествования, где начало истории Одиссея содержится лишь в девятой песни.
Главное – герой Гомера — это храбрый и удачливый воин, хитрец, который добился всего, чего мог — но, возгордившись, перешел грань разумного, назвав циклопу свое имя: «Если, циклоп, у тебя из людей земнородных кто спросит, / Как истреблен твой единственный глаз, ты на это ответствуй: / Царь Одиссей, городов сокрушитель, героя Лаэрта / Сын, знаменитый властитель Итаки, мне выколол глаз мой». И заплатил за это многолетними скитаниями и гибелью своих спутников (последние, впрочем, неразумны и во многом сами виноваты в своих бедах). Но был прощен, вернулся к своей верной супруге и свирепо навел порядок, победив обидчиков.
Одиссей Нолана — это воин, ощущающий совершенные им тяжкие грехи и прошедший путь искупления, что свойственно христианской традиции. Причем в ходе этого искупления его сразу же заносит в мир чудовищ, с которыми грек не может даже вступить хоть в какой-то диалог. И это не только лестригоны, представленные как демоны войны, но и Полифем, который у Гомера был не прочь поболтать на досуге. Впрочем, с Цирцеей Одиссею удается поговорить — и небезуспешно – но в фильме она выглядит потенциальной жертвой вторгшихся на ее территорию воинов, которая жестоко защищается по своему разумению натуралистично показанными подручными средствами.
Песня сирен и посещение Аида по разным причинам только усиливают муки совести Одиссея. И после того, как он вынужден снова убивать, жестоко восстанавливая справедливость и защищая своего сына, вернувшийся царь Итаки уже не может править. Тогда как у Гомера кратко сказано, что Афина «скоро потом меж царем и народом союз укрепила», то есть наступил «хэппи энд». Здесь такого «хэппи энда» быть не может.
Впрочем, и Саксон Грамматик вряд ли бы узнал в шекспировском Гамлете своего Амледа, который «заставляет нас недоумевать, храбростью он славнее или мудростью» и вовсе не тяготился вопросом «Быть или не быть». И никак не мог учиться в Виттенберге, и его трудно представить себе в качестве участника постановки пьесы. Гамлет Шекспира – это герой не эпохи викингов, а елизаветинского времени. Точно так же Одиссей Нолана – это человек наших дней, не раритет из литературного музея, а персонаж, понятный современному человеку.