Об Иране и Трампе
Об Иране
1. Сильной стороной иранской политической системы традиционно является ее гибкость. В рамках исламистского консенсуса реформаторы сменяют консерваторов и наоборот. Так система проходила экономические спады, сохраняя внутреннюю стабильность. В последние годы баланс сил ощутимо сдвинулся в сторону консерваторов, что соответствовало представлению о должном рахбара Хаменеи и общественным настроениям в 2021 году, но расходилось с теми же настроениями уже в 2024-м, когда президентом выбрали единственного допущенного к участию в избирательной кампании реформатора Пезешкиана. Но все равно конкуренция сохранялась.
2. Однако стержнем всей политической системы, выстроенной Хомейни, является рахбар, которому принадлежит решающее слово в механизме принятия решений. Причем Хаменеи обладал не только высшей должностью, но и другим ресурсом – он был преемником и соратником Хомейни, основателя Исламской республики, военным лидером, президентом времен войны с Саддамом. Сейчас других представителей ближнего политического круга Хомейни уже нет в живых. Монтазери, Хашеми-Рафсанджани, Мусави-Ардебили, Махдави-Кани умерли, бывший премьер Мусави, несмотря на высокий пост, к этому кругу не принадлежал. Теперь Хаменеи стал шахидом – как в 1979-1981 годах Мотаххари, Бехешти, Раджаи, Бахонар. Будет выбран новый рахбар, но замены Хаменеи как «человеку революции», легитимность которого была связана не только с занимаемым постом, но и с близостью к Хомейни, нет.
3. В этих условиях встает вопрос не только о преимуществах гибкой системы, но и рисках, связанных с деконцентрацией власти в чрезвычайной ситуации. Кто сейчас отвечает за принятие решений? Пезешкиан – президент, но не проявлявший пока что лидерских качеств? Лариджани, которому вроде бы рахбар поручил реальное руководство страной (но насколько сейчас действуют указания Хаменеи)? Оставшиеся в живых после прошлогоднего и нынешнего ударов командиры КСИР – но насколько они влиятельны? В составе сформированного по Конституции руководящего совета – Пезешкиан и глава судебной власти Мохсени-Эджеи, чьи взгляды на внутриполитические процессы противоположны. Третий член совета – аятолла Арафи – консерватор, но не делавший до этого заметных политических заявлений и не занимавший государственных постов, хотя и влиятельный в религиозной сфере как руководитель пятничных молитв в священном городе Куме.
4. От иранских деятелей сейчас исходят противоречивые сигналы. Отставной силовик Резаи (ныне член Совета по определению целесообразности принимаемых решений) говорит, что Ормузский пролив закрыт, реформатор Аракчи (глава МИДа) это опровергает. Аракчи не исключает переговоров – Лариджани выступает против них. А еще Аракчи, говоря об ударе по стране-посреднику – Оману – заявляет, что некоторые воинские подразделения стали «независимыми и в некоторой степени изолированными» и действуют только на основании заранее отданных общих инструкций. Кто принимает решения, остается неясным. Похоже, что сопротивление продолжается в соответствии с указаниями, которые дал погибший рахбар. Тем более, что время для подготовки у Ирана было.
5. Тем временем одна часть общества скорбит по Хаменеи, а другая ждет шаха за неимением других лидеров, альтернативных исламской системе и имеющих широкую известность. Иранский режим сейчас остается достаточно сильным, чтобы подавить протесты (в его распоряжении силовой ресурс), но, похоже, что США и Израиль сейчас наносят удары не только по военным объектам, но и по полицейским объектам. Плюс в страну еще до начала военных действий были переданы терминалы Starlink, которые могут быть использованы для координации антивластных протестов. Похоже, что США сейчас добиваются капитуляции иранской власти, но в качестве запасного варианта рассматривают и стимулирование протеста. А там уже что получится.
О Трампе
1. Дональд Трамп оказался в парадоксальной ситуации. С одной стороны, он желает доминировать в мире. «Доктрина Монро» – это не только про Латинскую Америку, но существенно шире, чем доктрина Монро. Это не только Венесуэла и Куба, но и Ближний Восток. И стремление запастись как можно большим числом козырей перед намеченным на апрель визитом в Китай. Многополярный мир для Трампа полностью неприемлем.
2. С другой стороны, позиции Трампа внутри страны слабеют. И дело не только в прогнозируемом поражении республиканцев на выборах в Палату представителей (неудача правящей партии на промежуточных выборах – обычное дело для США). Но и в том, что он сильно завысил ожидания, приходя к власти, что неизбежно ведет к разочарованиям. И «дело Эпштейна» способствовало моральному кризису, с которым Трамп пока справиться не может. И не видно, как это сделать.
3. Трамп действует в стиле XIX века, активно используя жесткую силу для восстановления доминирования в мире. «Мягкая сила» им фактически отброшена – президент США исходит из того, что все решают войска и деньги. При этом его иранская операция не основана на политическом консенсусе внутри страны, как это поначалу было с Афганистаном и Ираком. Президент ничего не сделал, чтобы даже обозначить желание его добиться. Против Трампа демократы, весьма скептичен настроенный изоляционистски ядерный MAGA-электорат. Фактически сейчас на его стороне – только интервенционисты из Республиканской партии, которых он совсем недавно резко критиковал.
4. Некоторую аналогию можно провести с также неконсенсусной мексиканской войной президента Джеймса Полка. Понятно, что ситуации разные – тогда речь шла о расширении территории США (и формировании нынешних очертаний страны), сейчас – о доминировании. Но перед мексиканской войной не было ни взрыва «Мэна», ни гибели «Лузитании» и депеши Циммермана, ни Перл-Харбора, ни 11 сентября. Обоснованием войны была теория о том, что Мексика в любом случае потеряет эти земли, которые захватит кто-нибудь другой, что создаст угрозу США. Полк был президентом на один срок, он не претендовал на переизбрание. И свою войну он выиграл, несмотря на критику в его адрес со стороны и современников, и потомков.
5. Выиграет ли Трамп, втягиваясь в войну, которая уже разожгла огонь на Ближнем Востоке, ударив не только по Ирану, но и по аравийским монархиям? Если война затянется, то количество претензий к нему будет все больше. Сухопутную операцию он исключает как запредельно опасную и заведомо непопулярную. Сейчас Трамп пытается применить на практике старую теорию итальянского генерала Дуэ о том, что массированные воздушные атаки могут сломить политический режим. Ранее эта теория не работала, но расчет Трампа – на сочетание эрозии элит и внутреннего протеста.
6. В Венесуэле Трамп сделал ставку на эрозию – и добился успеха, по крайней мере, на сегодняшний момент. Управление страной осталось в руках «боливарианцев», которые, однако, приняли условия Трампа. Причем среди этих условий – не только уступки в нефтяной сфере, но и всеобщая амнистия, призванная вернуть в легальное политическое поле оппозиционных лидеров и активистов. Трамп здесь не торопит события, сдерживая венесуэльскую оппозицию, настаивающую на скорейшем проведении выборов – сейчас в качестве президента его устраивает Дельси Родригес. Но рано или поздно (причем еще во время правления Трампа) их придется провести – и именно здесь оппозиция получит свой шанс.
7. В Иране ситуация существенно сложнее – там теократия несовместима с выборами, в которых участвуют политические силы, выходящие за рамки исламистского консенсуса. В этой ситуации Трамп может обещать отстать от иранского режима в обмен на капитуляцию в ядерном, ракетном и «антиизраильском» (поддержка радикалов на Ближнем Востоке) вопросах. На меньшее он, похоже, не согласен. Но сама такая капитуляция может ослабить режим и привести не к эрозии, а к развалу. Поэтому Иран не уступил на переговорах – и сопротивляется сейчас.