О том, что мы, как общество, не справились
О том, что мы, как общество, не справились, — пара эпизодов, которые я запомнил навсегда.
22 августа 1991 г., митинг у Белого дома в Москве, когда уже окончательно понятно, что мы победили. Кто-то кричит в мегафон: «Великая Россия одержала великую победу!» — и я понимаю, какой фальшью разит от этой фразы. Мы стояли там не за великую страну, как бы она ни называлась, а за право решать самим свою судьбу, за свободу всех стран соцлагеря. Я в этом уверен, потому что именно об этом мы и говорили между собой. Кто этот орущий? Почему он распоряжается нашей общей победой? Пожав плечами, я ухожу. Еду на Лубянку, где сносят памятник Феликсу, но не решаются хотя бы постучать в двери Конторы. Памятник железный, ему всё равно.
Сентябрь 1993 г., я в гостях у одного московского протоиерея, интеллектуала и эстета. У них с матушкой много детей. Я только что вернулся из поездки в Крым, рассказываю о впечатлениях. Матушка очень категорично говорит, что Крым надо вернуть. Но это же война, — говорю я, — отправите ли вы своих сыновей воевать? «Конечно, отправлю!» — практически кричит матушка, а батюшка молчит. Тогда это мнение казалось мне маргинальным.
Декабрь 1994 г., началась война в Чечне. Я иду на митинг на Пушкинскую, это первый мой выход по политическому поводу после 1991 г. Дело не только в том, что я против войны, хотя и это тоже: я отчётливо понимаю, что страна, ведущая колониальную войну, не может развиваться как демократия. На Пушкинской… всего несколько сотен человек. Остальным москвичам и гостям столицы всё равно: они гуляют по Тверской или спешат по делам. Зарабатывают свои первые миллионы и строят карьеру или просят милостыню, или просто бухают. Я не могу понять, куда делись те сотни тысяч, с которыми мы выходили вместе к Белому дому, а до того — на Манежную. И я понимаю, что мы что-то очень важное потеряли. Мы проиграли по сути.
Испытываю ли я по этому поводу чувство вины? Нет, пожалуй. Я не всесилен, и я сделал точно больше, чем 99 % моих сограждан, чтобы остановить сползание в пропасть. В 1991 г. я был студентом, перешедшим на пятый курс, у меня было уже двое детей и было чем заниматься, кроме политики и активизма, честное слово. Если бы я туда пошёл, вряд ли было бы лучше.
Но когда сейчас я слышу: «…я этого не выбирал…»
Да, но мы все по каким-то причинам, уважительным или не очень, позволили им вместо нас, для нас это выбрать — и не только для нас. И нужно было очень постараться, чтобы в морозном декабре 1994-го (если не раньше) не заметить, что выбор был уже за нас сделан и что мы, как общество, предпочли его не заметить.
Но ответственность, повторюсь, — это не вина. Это осознание, что если не лично я, то никто. Я тут вот в Латвии увидел один лозунг, который мне очень понравился. У парня на рюкзаке была нашивка: «mana Latvija, mana atbildība» (моя Латвия, моя ответственность). Это лозунг Земессардзе, военизированной организации добровольцев, но он далеко не только про защиту рубежей (деятельность самой организации не обсуждаю).
Мне жаль, что в августе 1991 года никто вслух не сказал: «Моя Россия — моя ответственность». Да и сегодня одни кричат про величие империи, другие — про то, как же им не повезло с народом.
И есть ещё вариант, конечно, что прилетят инопланетяне и всё исправят.