О своем участии в «Брюссельском диалоге»
Хочу отчитаться о своем участии в «Брюссельском диалоге», куда меня заслал Антивоенный комитет. Слава Богу, я сразу понимала, что не одна я представляю АВК, там были и более опытные и сведущие люди, но тем не менее по совету старших товарищей я на всякий случай еще при регистрации подала заявку на выступление во всех панелях и в пленарном заседании тоже, ну мало ли.
На входе в Европарламент при получении бейджа правда произошла какая-то заминка, меня не могли найти в списках и я уже даже облегчённо выдохнула и собралась идти домой, но меня всё-таки пропустили, хоть и с большим опозданием.
В огромный, знакомый всем по картинкам и видео, зал я вошла уже где-то в середине главного пленарного заседания и бухнулась счастливая рядом с любимой Ольгой Романовой, которая одним ухом в наушнике расслабленно слушала чье-то выступление и параллельно чем-то занималась в телефоне.
Я тоже напялила на себя наушники с синхронным переводом на русский и стала с любопытством всех изучать, заодно пытаясь вникнуть в происходящее, впрочем, особо не напрягаясь. И вдруг в моих наушниках кто-то громко сказал: TATIANA LAZAREVA. Я слегка обалдела и стала оглядываться по сторонам, пытаясь понять, кто это меня зовет, в то время как Романова, отвлекшись на пару секунд от телефона, ловко нажала какую-то кнопку и у моего рта оказался микрофон. В тот же миг я увидела свою ошарашенную физиономию на всех демонстрационных экранах главного зала Европарламента.
Секунды шли, я чувствовала себя зайцем в свете фар ночного автомобиля, все в ожидании смотрели на меня, и я тоже смотрела на меня, но ничего не соображала. «Говори», — сказала мне Романова и посмотрела на меня со смесью сочувствия и любопытства студента-патологоанатома на практике. «Что говорить?» — с ужасом прошипела я в микрофон, все еще надеясь, что все это сон при 39.
«Говори», — повторила Романова, и, кажется, голос в наушниках вслед за ней. Стало понятно, что упасть под стол и притвориться мертвой уже не выйдет и я стала подбирать слова, чтобы на всю эту аудиторию кратко, но емко рассказать про проблемы подростков-эмигрантов, но теперь другая мысль сразила меня – а на каком языке говорить?
Судя по тому, что я продолжала слышать у себя в наушниках, – точно не на русском, раз есть специальный переводчик, и я внезапно для себя начала говорить по-французски, еще более тщательно пытаясь подобрать слова, потому что говорить об этом на французском мне раньше не приходилось.
Теперь уже даже Романова отложила телефон и смотрела на меня с нескрываемым интересом. Почему французский, спросили вы, наверное, вслед за ее мыслями, – да потому, что я довольно хорошо на нем говорю, в отличие от английского, которого я совсем не знаю.
В общем, что-то перемкнуло в моей голове, и я даже обрадовалась, когда благодаря одноимённому сериалу вспомнила, как будет подросток по-французски и продолжила говорить, хотя мне очень мешал голос переводчика в ушах, который мои французские конструкции зачем-то переводил мне же обратно в русские.
Раздосадованная, я в какой-то момент сорвала наконец-то с себя наушники, и это движение как будто вернуло меня из ступора в жизнь и я уже довольно внятно договорила свою мысль и в конце совсем уже твердо так сказала им всем – мерси! Мол, поговорим еще, не думайте, что от меня так просто избавиться.
Поэтому когда на следующем панельном заседании депутат Европарламента Сергей Лагодинский спросил меня, что я могу посоветовать им, европейским парламентерам, чтобы облегчить жизнь русскоязычных подростков-эмигрантов в Европе, я уже была подготовлена и все им высказала, что хотела.
По-русски.
