О стратегических тупиках
1. За последние месяцы у меня случилось два очень похожих разговора с двумя очень разными людьми. Один 2-3 месяца назад рассказывал мне, что «ситуация на фронте радикально изменилась, Путин больше не наступает», другой недавно рассказывал, что «ситуация на фронте радикально изменилась, Путин снова наступает».
Обоим я пытался объяснить, что последнее достойное обсуждения изменение ситуации на фронте случилось летом 2023, когда развеялись иллюзии, что превосходство западного вооружения позволит ВСУ наступать. С тех пор на фронте, на мой взгляд, никаких стратегических изменений не происходило. От слова «совсем». Да, много людей погибло, какие-то очередные Камышевахи сменили владельцев, но стратегически значимых событий за 3 года не случилось никаких.
По мнению ИИ, на котором не настаиваю, с темпом продвижения 2024 года российской армии пришлось бы идти до Киева 80 лет, темпом 2025 – 60 лет, а с темпом 2026 года – около 400 лет. Нет спору, что 400 лет — это больше чем 60, но масштаб обеих цифр одинаково не предполагает реальной возможности дойти до Киева.
Если предположить, что план Путина состоит в том, чтобы сначала перебить всех боеспособных украинцев, а уже потом занимать территории, и принять безвозвратные потери ВСУ в 15 000 человек в месяц, а доступный сегодня мобилизационный потенциал Украины в 3 млн человек (обе цифры для Путина оптимистичны), то срок истребления всех боеспособных украинцев текущими темпами должен составить не менее 20 лет.
Исходя из описанных цифр очевидно, что «победа Путина» не может произойти ни путем захвата Киева, ни путем физического уничтожения ВСУ. Единственная надежда Путина может быть в том, что в какой-то момент Зеленский может счесть потери неприемлемыми, украинцы устать воевать, а Запад – давать деньги. Эта механика понятна, но сработает ли она и когда сработает, можно только гадать.
Конечно, взятие очередной Камышевахи или убийство очередного десятка тысяч человек на какую-то толику приближает указанный момент, но лишь в той степени в которой эти события подаются в СМИ, а никак не в военно-тактическом смысле. Для того, чтобы новости с фронта смогли стать сами по себе значимыми, без учета их PR-упаковки, масштаб убийств или продвижений должен вырасти минимум на порядок.
С учетом изложенного, я лично стараюсь (хоть не всегда получается) о происходящем на фронте читать обзор не чаще, чем один раз в 2-4 недели. Чтобы понять приближается мир или нет гораздо информативнее изучать результаты социологических опросов в Украине или Германии, обсуждения европейской бюрократии о том, сколько они готовы дать денег, или новости о столкновениях с ТЦК. А читать о ситуации на фронте подробно, осмысленно лишь в том случае если вы лично интересуетесь военным делом.
2. Один из наших докладов о состоянии российской экономики вышел осенью 2024 года. Так сложилось, что его выход совпал с эпизодом ослабления курса рубля где-то с 90 до 110 рублей за доллар. Помнится, секта всепропальщиков начала тогда зубоскалить «вот CASE нам об устойчивости российской экономики пишет, а вы смотрите как рубль-то рушится, крах экономики скоро». В то же время меня на тему курса рубля не раз брали комментарии, и я в каком-то интервью высказался, не помню дословно, но примерно так: «с точки зрения долгосрочной устойчивости российской экономики и возможностей вести войну, вот вообще ничего существенного не изменилось». Этими своими высказываниями я вызвал новый взрыв зубоскальства в лагере всепропальщиков, «а-ха-ха Некрасов совсем с ума сошел».
Я использовал сейчас именно эту из многих похожих историй не только потому, что сегодня за доллар дают 77 рублей (ровно столько сколько в день перед войной), и ерничания всепропальщиков от осени 2024 в этом контексте выглядят особенно комично. А потому, что это один из ярчайших примеров того как почти бессмысленный с точки зрения устойчивости экономики и возможностей продолжения войны показатель при каждом своем ослаблении питал очередную волну wishful thinking. Продолжи тогда рубль падать до 200 или укрепись до 60, это не оказало бы сколько-нибудь существенного влияния на эту устойчивость.
(Впрочем, вопреки представлениям всепропальщиков, курс в 200 рублей за доллар сделал бы российскую экономику чуть более устойчивой, а ресурсы воевать «чуть более бесконечными», но значение данного «чуть» примерно так же практически бессмысленно как разница между 60 и 400 годами похода российской армии до Киева).
Полагаю, сегодня мой давнишний комментарий смеха не вызывает, ибо спорить с ним сложно. Падение рубля в конце 2024 года не имело ни малейшего значения для продолжения войны и долгосрочной устойчивости экономики. Как и почти любое другое экономическое событие в России, смаковавшееся СМИ за годы войны.
На экономическом фронте, на котором считается, что наступает Украина, ситуация абсолютно симметрична наступлению России на фронте физическом. Единственная надежда Украины в том, что в какой-то момент Путин может счесть экономические потери неприемлемыми, ну или российский народ свергнуть Путина вследствие ухудшения экономической ситуации. Эта механика понятна, но сработает ли она и когда сработает, можно только гадать.
Однако если оценивать не вероятность свержения или субъективных решений Путина (допустим, он считает любые экономические издержки приемлемыми), а физические ограничения для продолжения войны со стороны экономики, то любые адекватно посчитанные сроки измеряются десятилетиями (если в принципе имеют ограничения во времени). Да, какие-то экономические параметры постепенно ухудшаются, какие-то конкретные люди или отрасли несут совершенно реальные потери, на многое приходится занимать у будущего, однако та точка, где война может закончиться не потому что Путин передумал/народ восстал, а потому, что объективно закончились экономические ресурсы вести войну такого масштаба, все также находится далеко за пределами ожидаемой продолжительности жизни физического Путина.
Последнее достойное упоминания изменение на этом экономическом фронте произошло на рубеже 2024 и 2025 годов, когда из ситуации «потребление домохозяйств и инвестиции растут несмотря на войну» российская экономика перешла в ситуацию «война продолжается за счет сокращения инвестиций и потребления домохозяйств». Однако поскольку война стоит в 8 раз меньше объема потребления домохозяйств и в 3 с лишним раза меньше инвестиций, перераспределять на нее из этих источников можно ну ооочень долго. И для того чтобы при подсчете «на сколько хватит» перестать использовать в качестве счетной единицы десятилетия необходимо, чтобы интенсивность войны увеличилась многократно, возможно на порядок.
Если вы не живете в России, не интересуетесь экономикой профессионально, а российская экономика вас занимает исключительно с точки зрения того, как долго она позволит Путину продолжать войну, то за последние 5 лет вам стоило узнать всего две новости о российской экономике. В середине 2022 «адаптация к санкциям прошла чуть лучше, чем можно было ожидать» и в конце 2024 «теперь война оплачивается за счет снижения инвестиций и потребления домохозяйств». Все остальные сообщения – либо чистый пиар, либо информационный шум. Не в том смысле, что не было арестованных танкеров и счетов, горящих заводов, инфляции или очередей. Но в том смысле, что масштаб этих событий совершенно симметричен масштабу взятия очередной Камышевахи, а вызванные этими событиями изменения экономического потенциала – разнице между 400 и 60 годами до Киева.
Это не значит, что жизнь обычных россиян не будет ухудшаться. Уже начала. Но влияние этого ухудшения на войну может быть только опосредованным «отношение россиян к войне возможно ухудшится, а из-за этого Путин возможно пойдет на переговоры». Прямой счетной логики в духе «дойти до Киева тогда-то» в экономической сфере как не просматривалось, так и не просматривается.
3. Текущий бензиновый кризис – лишь одно из событий этого ряда. Вероятно его масштабы будут нарастать, но пока не факт, что он вошел в даже тройку наиболее болезненных ударов нанесенных российской экономике за время войны. Однако даже если интенсивность ударов по НПЗ продолжит возрастать, рынок так или иначе будет балансироваться, частью импортом и снижением качества, частью снижением потребления из-за повышения цен или больших очередей. Любой из этих путей балансировки про потребление и удобство населения, и еще немного про инфляцию, но не про физическую возможность вести войну. Про то, что мальчик будет меньше есть, а не про то, что папа будет меньше пить.
Если же пытаться перевести прямые и косвенные потери от ударов по НПЗ в счетные деньги ущерба, то, как не считай, пока перейти от десятых долей процента к единицам процента ВВП никак не получается. Это ничтожно мало в масштабах войны. Подобная метаморфоза случается с любой воодушевляющей картинкой из СМИ, переведенной на сухой язык цифр .
Бензиновый кризис важен как фактор снижения популярности войны среди россиян и, наверное, как фактор получения Украиной дополнительной поддержки Запада. Однако обсуждать эти удары в контексте того, что они способны сколько-нибудь серьезно повлиять на экономические возможности Путина продолжать войну – не более чем самообман и wishful thinking.
Перечислю лишь некоторые предыдущие надежды, по большинству из которых мне доводилось объяснять о незначительности их влияния, и выслушивать в ответ, что я распространяю кремлевскую пропаганду: крах банковской системы после отключения SWIFT, обвал рубля (многократно), уход западных компаний из России, рост безработицы (хоть такого не бывает в воюющих странах повторяется регулярно), без всякого логического согласования с предыдущим пунктом нехватка кадров из-за эмиграции, технический дефолт по внешним долгам (вы уж не помните, а я несколько раз на интервью объяснял, что это не имеет ни малейшего значения, но меня горячо убеждали, что тут то России и конец), исчерпание импортных комплектующих и технологический коллапс, нефтяное эмбарго Европейского союза, введение потолка цен на российскую нефть, высокие процентные ставки вызовут банковский кризис, все 20 санкционных пакетов ЕС и отдельные американские санкции.
Всего не упомнить, но каждый раз множество людей искренне верили, что «уж это-то добьет российскую экономику». Каждый раз они в этой вере не учитывали адаптивность рынков и ассортимент компенсирующих решений правительства. Каждый раз разочаровавшись в прошлом поводе для надежд, верующие тут же переключались на следующий. Благо продажа ложных надежд дело приятное и прибыльное, а продавцов хватает.
Эти волны ожиданий экономического краха в России – главный механизм, сохранения решимости нести потери со стороны Украины и запада. Что питает решимость нести потери с российской стороны – спросите у Путина.
Я же считаю правильным не питать ложные надежды, а транслировать реалистичный взгляд на события, поэтому не побоюсь и сегодня повторить свой комментарий образца 2024 года. За 2026 год в целом и за последний месяц в частности «с точки зрения долгосрочной устойчивости российской экономики и возможности вести войну, вот вообще ничего существенного не изменилось».
Еще раз подчеркну при этом, что устойчивость экономики, ее способность вести войну и уровень жизни населения – разные вещи. Устойчивость также не означает развития.
Потерянные доллары или тонны влияют на возможности вести войну прямым образом только если вы в Германии 1944 года, и возможности сокращать другие статьи расходов уже исчерпаны. В ситуации текущей войны возможна лишь длинная цепочка производных: потери тонн ведут к потерям уровня жизни, которые с неизвестным коэффициентом пересчитываются в снижение поддержки войны населением, которое с неизвестным коэффициентом пересчитывается в готовность Путина к уступкам. Чтобы понять эти коэффициенты нужно изучать не миллиарды рублей и миллионы тонн, а результаты социологических опросов или психологический портрет Путина. Без понимания этих коэффициентов сами по себе рубли и тонны – практически бессмысленные показатели, измеряющие разницу между 400 и 60 годами. Рублей и тонн которые Путин способен изъять на войну из инвестиций и потребления россиян при текущих темпах расходования хватит на гораздо больший срок, чем боеспособных украинцев. И это соотношение вряд ли в принципе может когда-либо измениться.
Симметричность тупика на экономическом и физическом фронтах нарушена только в одном. Решимость продолжать нести потери со стороны Украины зависит от мнения и решений большого числа людей. Понятно, что решения лично Зеленского имеют наибольший вес в этом вопросе, однако при существенном изменении позиции Запада или украинского общества, Зеленскому так или иначе придется корректировать свою позицию.
С российской стороны все в гораздо большей степени завязано на психологию и решения одного человека. И что там у Путина в голове, какой уровень экономических потерь и политических рисков он считает приемлемым – совершенно непонятно. Наверное, где-то существует точка, в которой ухудшение качества жизни россиян, или настроения элит могут сломать ситуацию вопреки воле Путина. Однако эта точка сильно зависит от уровня репрессий и пропаганды, а значит снова от психологии одного человека. Очень зыбкий фундамент даже для надежд, не говоря уже про расчеты.