Новая волна доносов. Вернулся ли в Россию 1937-й
Новую волну доносов в России обсуждают практически с самого начала войны, при этом проект Службы поддержки насчитал всего 23 публичных доноса за июль. В июне 29, в том числе, кстати, один на меня. В мае доносов было 36, особое внимание привлекла история семьи Москалёвых. Напомню, проблема Маши Москалёвой и её отца начались после того, как на девочку донесли её собственные учительница рисования и директор школы за рисунок против войны.
Такие медийные и драматичные случаи производят тягостное впечатление, конечно. То тут, то там раздаются тревожные голоса чуть ли не о возвращении в сталинскую эпоху. И это на фоне путинского комментария о том, что суровое отношение к предателям справедливо, когда страна оказалась в тяжёлом положении. Но насколько оправданы опасения об откате в 30е годы? Почему люди вообще пишут доносы и насколько это вообще важно для государственной системы? Давайте в этом всём сегодня попробуем разобраться.
Когда в сообществе людей появляется власть, которая устанавливает правила, то у неё закономерно возникает необходимость следить за соблюдением этих правил и, соответственно, наказывать нарушителей. А как узнать о нарушении этих правил? Можно, конечно, отправить присматривать за порядком специальных людей, а можно положиться на неравнодушных граждан. Чаще всего эти подходы уживаются вместе. Механизм и логика тут довольно простые.
С одной стороны, к каждому человеку следящего не приставишь. С другой, если граждане станут чрезмерно автономны, это может привести к линчеваниям и погромам. При этом как таковых сообщений о нарушении законов, если законы эти справедливы для всех членов общества, нет ничего плохого. Если вы видите, что человек управляет машиной в пьяном виде или грабит бабушку, ваше сообщение в полицию может спасти жизнь. И это описание вовсе не теоретическое, так работает охрана правопорядка даже в самых демократических и либеральных странах.
Проблемы с, так скажем, институтом гражданского надзора начинаются тогда, когда интересы власти и общества расходятся. А поскольку в человеческой истории так случалось отнюдь нередко, то и презрение к доносчикам довольно распространённая в культуре вещь. По словам Екатерины Шульман, особенно это характерно для тех народов, которые не смогли построить собственную здоровую государственность, которая бы их защищала, поэтому они часто и не без оснований видят в правоохранительных органах, скорее, врага, чем охранника или защитника. А к тем, кто такому врагу помогает, и отношение соответствующее.
В современном русском языке у слова «донос» сугубо негативная коннотация. Даже в юридическом употреблении донос бывает только заведомо ложным. Речь о статье 306 уголовного кодекса.
Но почему люди вообще берутся писать доносы и идут на сотрудничество с врагом? Зачем сообщают о случаях дискредитации армии и недостаточно патриотичных цветах лент в волосах школьниц? Да, бывают профессиональные доносчики, работающие на государственную систему просто за зарплату. Но зачем это всем остальным?
Доносы бывают разными, но мотивов для них не так много. Если верить Наполеону, то есть всего два рычажка, чтобы заставить человека шевелиться: штраф и личный интерес. Когда дело идёт о чьих-то корыстных интересах, то в целом всё понятно. Кто-то возжелал жену или, скажем, жилплощадь ближнего своего и немедленно извещает кого следует, что ближний совершил что-то общественно порицаемое. Осквернил богов, не уплатил налоги, сохранил дома портрет Троцкого – поводов может быть довольно много, главное, чтобы в момент доноса это считалось преступлением на официальном уровне.
Как замечает антрополог Александра Архипова, в России некоторые граждане обеспокоены, в случае положения в войне придётся платить репарации, а их материальное положение, соответственно, ухудшится – поэтому доносят на противников войны. Так объясняет свои действия некая К., написавшая кляузу на саму Архипову, а потом давшая ей письменное интервью. К. назвала себя профессиональным неоплачиваемым доносчиком и заявила, что написала 764 жалобы с начала войны и до апреля этого года. При этом К. понимает, что её бесплатный труд – капля в море, а главная задача доноса – создать атмосферу страха. Страх может быть и мотивом для доноса, не донесёшь – а потом за это поплатишься.
Ещё в революционной Франции было введено понятие гражданского доноса, гражданин просто обязан сообщить куда следует о нарушении закона. Наказание за несообщение о преступлении существует во Франции до сих пор. В России, между прочим, тоже. Но как объяснить доносы, которые пишутся просто как будто по велению сердца? Сейчас в этом разберёмся после небольшой рекламы, спасибо, что смотрите.
***
Продолжим. Мы говорили о том, что человеком может просто двигать страх не донести и поплатиться за это. Но как объяснить те доносы, которые люди пишут просто по велению сердца?
Допустим, учительница рисования Маши Москалёвой могла опасаться за свою карьеру просто – типа вдруг кто-то узнает, что девочка нарисовала антивоенный плакат, а влетит учительнице и директору, хотя это совершенно, конечно, не объяснение и не оправдание, но такая логика вполне могла быть. Например, продавец мебельного магазина донёс на посетительниц, обсуждавших возможность нападения ВСУ на мебельный завод. Вряд ли он рассчитывал на повышенную премию за бдительность на смене.
Почему согласно официальной статистике Роскомнадзора в марте 22 года количество сообщений от обеспокоенных граждан выросло в 4 раза? Почему в этих сообщениях преимущественно были жалобы на фейки в российской армии? На это есть два вида причин: внутренние и внешние.
С одной стороны, есть люди, не удовлетворённые собственной жизнью. В России, как замечает политолог Мария Потудина в беседе с Deutsche Welle, не осталось способов выразить недовольство прямо и без риска. Для людей, у которых негатив копится годами, донос может стать безопасным способом разместить агрессию и фрустрацию, перенаправить их в безопасное русло. Безопасным оно становится, потому что государство само поощряет доносительство. Путин говорит о национал-предателях. Депутаты-единороссы создают специальный чат-бот для доносов.
Внешней причиной, по мнению той же Екатерины Шульман, могло стать то, что за последние 10-15 лет у людей выработался определённый поведенческий паттерн, публично сообщать о своём недовольство. Оставлять нелестный остров на условный маркетплейс. Или вот ещё метод – пожаловаться в соцсетях. Пишешь, как с тобой нехорошо обошлась компания, тегаешь её и получаешь обратную связь в виде извинений, а иногда и скидочку. Чувствуете, какая тонкая грань получается?
А ещё доносительство может восприниматься как участие в политике, и даже дарить ощущение сопричастности людям. Антрополог Роман Шамолин называет это мотивом большой идеи. В основе большой идеи лежит банальное сохранение привычного миропорядка, тех самых пресловутых скреп. Поэтому донос, который мешает расшатать какой-то фундаментальный порядок, воспринимается как самая оптимальная форма гражданской активности, воплощённая в верность большой идее. При этом человек чувствует, что совершает чуть ли не дело государственной важности, не имея ни социального статуса. Ни контактов, ни привилегий. И тешит собственное эго, сразу по нескольким причинам.
Во-первых, донос становится формой служения идее, возвышает стукача в собственных глазах, укрепляет его идентичность.
Во-вторых, донос полагает продемонстрировать власти свою лояльность, подстелить этакую репутационную соломку, если уж я на кого-то донёс на крамолу, то уж сам я чист. Помните, начало мультфильма Маугли, когда человеческий детёныш не достался Шерхану и оказался в волчьей семье, шакал кричал, что человеческий детёныш – позор джунглей. То есть, и перед Шерханом выслуживался, и блюстителем традиционных ценностей пытался прослыть.
Ну, а в-третьих, донос дарит иллюзию обладания пусть опосредованными, но рычагами влияния. И вот эта иллюзия может быть очень правдоподобной, ведь, перефразируя известное выражение, донос танцуют двое. Никакая кляуза не сработает без участия институтов, в которые обращаются доносчики.
Правда, значение доноса для запуска дела легко переоценить. У многих людей на постсоветском пространстве при слове «донос» сразу возникают образы сталинской эпохи. С начала войны, когда количество доносов в России резко возросло или, как минимум, их обсуждение возросло. Многие бросились цитировать «Зону» Сергея Довлатова – типа «мы проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело, но я всё же хочу спросить, кто написал 4 миллиона доносов?» В итоге к этой фразе стоит относиться с известным скепсисом.
Во-первых, мы не знаем, сколько было написано доносов. 4 миллиона – это цифра с потолка. Во-вторых, слова Довлатова рисуют довольно страшную картину, в которой репрессии советской власти и доносы граждан о вредительстве и контрреволюционной деятельности, чуть ли не равнозначны. В этой картине всякое инакомыслие оказывалось на контроле народной бдительности. Чекисты этим просто радостно пользовались. Ну, по словам современных историков, это было совсем не так. Доносы для советской власти были чем-то вроде криков болельщиков, ободряющих боксёров на ринге. Для атмосферы сойдёт, но на силу и направление ударов особенно не влияет. Конечно, доносительство поощрялось, и, конечно, были пострадавшие от доносов, но сама машина не заводилась с полтычка первой кляузе. Оно было устроено иначе.
Советские власти принимали решение о проведении репрессий, руководствуясь собственными соображениями и внутренними инструкциями. Например, были установлены квоты на количество арестованных в каждом регионе. Причины арестов могли быт ь как политическими, так и экономическими. Путь доноса снижу вверх был, как правило, намного сложнее, чем команда сверху вниз. Некоторые доносы вообще оставались невостребованными, и это, в принципе, неудивительно, у рядового сотрудника НКВД и так хватало работы – он жил в мире выполнения планов. У него была прорва своих задач и начальство, перед которым требовалось регулярно отчитываться. Ну и куда в такой плотный график впихнуть дежурную проверку входящих писем и разбирательство по существу? Кроме того, ещё и самому приходилось быть начеку, внутри НКВД тоже регулярно происходили чистки, надо следить, чтобы самого не расстреляли, что для любого чекиста важнее, чем прочая работа.
В общем, о том, что репрессии НКВД опирались не на гражданский надзор, говорит их динамика. Интенсивность посадок возрастала тогда, когда соответствующее решение принимало руководство страны, а не когда люди отправляли больше доносов. Ленинградское дело началось не из-за резко усилившейся сознательности жителей города на Неве, а дело врачей – не из-за роста бдительности потребителей медицинских услуг. Даже начало травли Дмитрия Шостаковича удивительным образом совпало с временем, когда постановку «Леди Макбет Мценского уезда» посетил лично товарищ Сталин с соратниками, а не когда рабоче-крестьянский зритель возмутился чуждым ему формализмом. Равно как и кровавый 37й случился не из-за возросшей доносительской активности граждан, хотя народная память говорит обратное.
В нынешней России ситуация в чём-то сильно схожа, но в сём-то и сильно отличается от сталинского СССР. Но факт в том, что та активность доносчиков, которую мы знаем, стала следствием всеобщего возбуждения. Часть из тех, кто раньше фиксировал каждую сломанную скамейку на портале «Наш город», переключились на актуальную политическую повестку. Государство же вновь опирается на свою логику и использует донося лишь по мере необходимости. Но основная задача его сейчас – не посадить тысячи людей по спущенной разнарядке, а запугать миллионы.
Суд над Сашей Скопыленко за антивоенные ценники в магазине, должен был предостеречь всех остальных от любой агитации против войны. Донос на художницу пришёлся кстати, но это не значит, что завтра силовики начнут обстоятельно реагировать на сообщения о том, что у магазина «Лента» неправильные фирменные цвета. Тот же чат-бот «Единой России», куда депутаты призывали жаловаться, в первые же дни работы завалили спамом, что, возможно, и привело к сообщениям РКНа о росте доносов в разы.
У нынешней российской власти пока нет ни необходимости, ни возможности проводить массовые репрессии. Но если таковые начнутся, едва ли их основу составит внешняя корреспонденция. Это не значит, что риск отсутствует вообще, власти важно показать, что жертвой государственной машины может стать любой человек, для этого хватают представителей самых разных социальных групп в любых регионах – ведь если все замолчат, власть это вполне устроит. А запугивать лучше всего именно элементом случайности, чтобы никто не был уверен, что его это не коснётся.
Да, случаи, когда кто-то пострадал из-за доносов – есть, и будут ещё. Ну недаром они привлекают столько внимания, они всё ещё единичны и подчёркнуто резонансно. А вот жизнь и участь доносчиков чаще всего незавидна. Да, при римском диктаторе Сулле, который поощрял доносчиков, кто-то обогатился, но уже император Тит публично расправился с ними. Яков Лернер, запустивший дело Иосифа Бродского, через какое-то время сел сам. Правда, по другим отделениям. Как кто-то пошутил, «Бродский – в Мичигане, Лернер в Магадане».
Быть ответственным гражданином, сообщать о правонарушениях – хорошо и правильно, но быть хорошим гражданином в отношениях с властью можно только тогда, когда это нормальная власть, не на 70% уже, а расцветает во времена, когда развращённая преступная власть начинает его поощрять. Когда появляется возможность решить проблемы, потешить самолюбие или чувство собственной важности самым некрасивым образом, который государство объявило общественным благом. За всем этим фарсом доносчики могут даже не осознавать, что их самих верховная власть просто презирает, их постят в расход, свалив на них собственные грехи.
В нашей стране много проблем, но сломавшееся общество, которое только и думает, как бы написать на соседа донос – не одна из них. Вообще в целом, идеи про сломавшееся и какое-то неправильное общество, позволяет людям открепиться от своей страны. Словом, тут уже всё, ничего не исправить на многие поколения вперёд, не будем даже и трогать. И на этой почве возникают подобные мифы о массовых доносах.
На самом деле, наша главная проблема – это совсем не сломавшееся общество, а власть охреневших чекистов, живущих частично в сказке, частично в СССР шестидесятых годов, частично в 19 веке. И вот с ней надо бы разобраться. До завтра!