Новая не раз воскресала
Смешно, что у меня почти не осталось фотографий. То есть, много фотографий из командировок – конечно, фотографий из музеев, с маминой дачи, какие-то вечеринки, кошка моя (и не одна) сфотографирована со всех сторон. А Новой нет. Зачем фотографировать сердце?
Как сфотографировать сердце? Вот ты приходишь в редакцию и остаешься на двое суток. Спишь то на диванчике у Артемьевой, то на кресле у Микеладзе, делаешь подходы к компу. Рано или поздно темное шевеление в голове начинает поддаваться превращению. Ко второму утру выйдет текст – слабый, на кривых ножках, трясется, дышит одной ноздрей. И ты знаешь, к кому этот текст нести, кто его поддержит, научит ходить. Потом споришь над каждым глаголом. Потом вычитываешь каждую строчку в сотый примерно раз, уже с полосы, и верстка тебя тихо (а то и громко) ненавидит – опаздываем в типографию, будет штраф. Ну и что, ну и что, главное, чтобы все было правильно.
Много лет у меня не было друзей вне Новой газеты. Или почти не было. Это дико звучит, это правда дико, но я даже еще дичее скажу – это моя вторая семья. И отношения были как в семье, соответственно. Общие беды, общая гордость; соперничество, слезы, поругались – дым на всю улицу. В Новой газете каждый стажер мог прилепить на доску (мы ее называли расстрельной) объявление, что сегодня собираемся в 12 в круглом зале по такому-то поводу. И все собирались. Значит, надо обсудить, че, давайте поговорим.
Щавелевый суп в столовой, которую мы называли баром, потому что так круче звучит. Кто поедет в срочную командировку на теракт? Выбранный тихо ликует, пакуя сумку. Остающиеся злятся. Меня несколько раз оставляли, потому что у меня были недописанные тексты. Ну что ж, ну и не буду дописывать. Куришь, сидя на окне. Не, дописать надо, иначе не отпустят в следующую.
Наши старые компы гудят как электрички. Если Муратов почует запах табака, будет орать, но кого это останавливало? Поорет и перестанет. В политике торт, надо взять кусочек, что празднуем? Стажеры, каждый год новые, лучшие остаются тут, становятся семьей, каждый старается их оберегать и растить, и подстраховывать незаметно, что как будто крылья именно их и только их, мощные такие крылья, ух. Я сама пришла в Новую, когда с трудом включала компьютер и печатала одним пальцем. Сейчас печатаю двумя. Семнадцать лет жизни.
Мои главные встречи были здесь, главные победы здесь. Главные страхи, самая большая боль. Я помню день, когда убили Политковскую; это была суббота, мы уже подписали номер; я помню Лесную – меня отправили вместе со Шлейновым и Рачевой, потому что Микеладзе видел примерно все, и как мы листали газеты до самой ночи – поиск по сайту работал плохо, надо было вручную найти все ее тексты за последние полгода. Я делала так – находила ее текст и сразу брала следующую газету, а потом пришлось все делать заново, потому что в одном номере могло быть два текста, три, даже четыре! Невозможно; кто так работает вообще. Кто так работает.
Пока я была в Новой, все это было моим сердцем, моей кожей, моим смыслом. Я слабо отделяла одно от другого, проецировала недовольство собой на редакцию. Многое бесило – казалось, например, что мы не особо профессиональные, медленные, эти планерки по часу! Сейчас я понимаю, что спланировать 24-32 полосы + сайт за час – это суперскорость. Никто не суетился, никто не рисовался – это да. Наши старшие жили через такие исторические повороты, что перестали вздрагивать на виражах. Эти объяснения – мы печатаем газету на бумаге прежде всего для заключенных. Тюрьмы читали нашу газету. Из тюрем приходили бумажные письма, люди часто даже не про свое дело писали – про ужас вокруг себя, про свою жизнь до тюрьмы, про то, как внезапно и постепенно все становится иным. Один хуй в Кремле тоже читал нашу газету, подписчик наш, но вычитал там совсем другое.
То, что Новая проработала 4,5 года после начала большой войны, без лицензии, денег, с блокировками, обысками, под страшным прессом, который давил, давил, давил, — это не только очевидное чудо. Это ежедневные решения самых лучших людей, которым иногда было страшно идти в редакцию, но не идти было еще невыносимей, и они шли. Ехали на оккупированные территории, делали расследования, делали невероятные вещи и часто не ставили подписи. Их имена можно увидеть на сайте Минюста – они все иноагенты, их скопом признали, семьей.
Когда я уходила из Новой – выпуск газеты тогда был приостановлен, я шла в Медузу с гордо поднятой головой – Муратов мне сказал, что у тех, кто уходит из Новой, обычно не очень хорошо складывается жизнь. Нам обоим было очень больно, и я подумала, что он пинает меня от боли – хотя не похоже на него, конечно. Сейчас я понимаю, о чем он. Я действительно росла в заповеднике, второго такого места на земле просто нет; или есть, но я его еще не нашла, или будет, но мы его не построили пока что. Новая не раз воскресала, светлого воскресения Новой.
Прикрепляю фотографию из окна бара, ночь, очевидно, не написан текст. Розовая колокольня. Говорят, там водятся привидения. У них там тусовка пару веков. После смерти, если че, собираемся здесь.
Купить книгу Елены Костюченко «Моя любимая страна» на сайте «Эхо Книги»