Мертвая вода
Преподавая Толстого («Анна Каренина», thorough reading)
В основе толстовского мира и художественного метода – не мораль, не психология, не биология, а нечто, сочетающее эти три подхода: та самая essentia vitae, которую, если помните, в прошлом нашем семестре (Poetics of Thriller) открыл Виктор Франкенштейн. Она позволяла ему оживлять все эти сборные модели биороботов, которые он придумал в 1791 году, а Толстому – давать жизнь его героям. Этим веществом жизни, повышенной витальностью, которая никак не зависит от возраста, пола и характера персонажа, в высшей степени наделена Китти, от которой подзаряжается жизненной силой больной и озлобленный Николай Левин (а чуть позже ее источником для Ивана Ильича станет кухонный мужик Никита). Ее полным отсутствием отмечен Алексей Александрович Каренин, панически боящийся живой жизни.
И вот что любопытно: как только от него уходит жена, он тут же теряет карьерные перспективы и становится смешон сослуживцам. Атлетический камергер с толстыми икрами называет его «C’est un homme qui n’a pas…» – человек, у которого нет… Чего нет? Жены Анны, но сверх того у него нет больше того самого животного магнетизма, который является непременным условием успешной карьеры в российском бюрократическом аппарате: там приветствуются люди с повышенной витальностью – именно потому, что сам этот бюрократический аппарат, сама эта опричная государственность совершенно нежизнеспособна, бесплодна, it spreads contagious mortality everywhere («Но как же это по-русски сказать?» – как говаривала Жюли Карагина).
И вот что интересно, раз уж мы вынужденно и неизбежно касаемся современности. В американском политикуме эта витальность тоже весьма востребована – именно ею в высшей степени наделен нынешний президент, что и позволяло ему два раза при множестве весомых аргументов «против» выигрывать выборы. Отсутствием или недостатком этой витальности в разной степени и по разным причинам страдали и Байден, и Харрис, и прочие конкуренты, а он – именно за счет отсутствия даже минимальной рефлексии – весь кипит от избытка этой эссенции, заставляющей его то строить бальные залы, то переименовывать океаны, то стремительно менять пресс-секретарей, словом, совершать множество репутационно-самоубийственных вещей, но именно репутационно-самоубийственные вещи и востребованы в системе, в которой из-за многолетнего засилья всяческого лицемерия и бюрократии сложился острый дефицит «живой жизни».
Естественно спросить: почему же тогда в России выигрывает Путин, в котором наблюдается как раз полное отсутствие этой живой энергии, а напротив, много ликующей и триумфальной мертвечины, превращающей его на глазах в форменного Кащея?
Увы, это как раз очень логично, стоит вспомнить великого современника Толстого:
Я взываю к русскому народу:
Коли можешь, выручай!
Окуни меня в живую воду,
Или мертвой в меру дай.
Именно мертвая вода – тот самый рецепт, который история выписала русскому типу государственности. Эта государственность никак не может умереть с 1917 года, ее поливают то кровью, то нефтью, – и все это не срабатывает, то есть позволяет не исцелиться, а лишь продлевать агонию. Наконец Верховному Медику надоело, и он прописал Российской империи в ее нынешней итерации конскую, кащееву дозу мертвой воды. Это сработает, не сомневайтесь.
Дальше – формула все того же Толстого:
«Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею».
Впрочем, у Писарева было еще короче:
«На стороне правительства стоят только негодяи, подкупленные теми деньгами, которые обманом и насилием выжимаются из бедного народа. Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть. Их не спасут ни министры, подобные (doesn’t matter), ни литераторы, подобные (as you like it). То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу. Нам остается только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы».