Круг замкнулся
Круг замкнулся, «Мемориал» признали экстремистским движением, и в этом есть железная логика русской истории. Одна из главных скреп (еще по Чаадаеву) — это амнезия, репрессия памяти. Не только исторической памяти о трагедиях и преступлениях, но памяти как таковой — семейной, локальной, памяти мест, памяти вещей. Стирание памятников, кладбищ, названий, мест — Россия как палимпсест, который непрерывно переписывается заново. В этом есть глубокая политическая логика, манкуртами управлять проще, их легче мобилизовать, перемещать с места на место группами, деревнями, народами, беспамятство — залог и признак лояльности. Память только кажется аполитичным и частным делом, по сути это глубоко политическое действие. (Вспомните хотя бы расследование Дениса Карагодина).
Поэтому «Мемориал» было не просто этическим и человеческим проектом, но по сути миной под фундамент российской власти, попыткой взломать код беспамятства. С самого начала в их сотрудничестве с государством была напряженность — да, открывались Бутово и Коммунарка, Музей Гулага и Пермь-36, Путин в 2007-м открывал Стену Скорби, говорились ритуальные слова о недопустимости возврата к сталинским репрессиям — но чувствовалось, что власть это делает неохотно, со скрипом, в силу давнего и давно опостылевшего ей контракта с правозащитниками, который был частью пакета посткоммунистического транзита. На третьем сроке Путина, и в особенности после Крыма, стало понятно, что контракт истек, как и все прежние условности и ограничения, и началась многолетняя охота на «Мемориал», которая завершилась вчера в Верховном Суде.
Удивляться тут нечему, сожалеть тоже — снявши голову, по волосам не плачут — можно только выразить восхищение коллегам, которые за все эти годы, работая под усиливающимся репрессивным прессом, создали интеллектуальное и научное ядро, экосистему проектов, волонтеров и инициатив, создали архив и впервые назвали имена сотен тысяч анонимных жертв репрессий («Возвращение имен» вообще было самой мощной гражданской акцией за все время существования современной России), издавали книги, снимали фильмы, проводили конференции и экспедиции, спасали человеческие жизни в зонах насилия — в Чечне и в тюрьмах — и рисковали своими. По сути «Мемориал» создал форму жизни, которая была вызовом и альтернативой государственному порядку, основанному на смерти, стал свидетелем длящегося преступления под названием Российская Федерация, свидетелем нежелательным и вскоре ликвидированным. И нынешнее признание их экстремистами — закономерный итог этой эпопеи, который, впрочем, не остановит их деятельности, где бы они ни находились.
Так что, дети, смотрите не перепутайте: экстремизм не в преступлениях государства, а в памяти о них.
По-моему, это и есть та самая «окончательная бумажка» — расписка российской власти в собственной преступности и одновременно в бессилии остановить неумолимую работу памяти.