Картели в России — худшее последствие войны
На днях Путин подписал очередной закон, который позволяет подписывать контракты с Минобороны не только на этапе следствия и приговора, но и в ходе судебного процесса. Круг замкнулся: теперь совершивший преступление может послать государство к чёрту на любом этапе от задержания до посадки. Очередной этап обесценивания российского уголовного права и понятия о преступлении и наказании возвращает нас к недавней истории с перестрелкой в офисе «Вайлдберриз», потому что теперь мы знаем её правовые последствия. Владислав Бакальчук, который привёл кадыровских боевиков пострелять в центре Москвы, спокойно отправился из СИЗО домой, а абсолютно все участники нападения попросились на войну. Таким образом, можно сказать, что никакого дела, в котором образовалось два трупа в самом центре Москвы, больше нет. Государство совершенно официально считает: ничего не случилось. Сегодня имеет смысл порассуждать о долгосрочных последствиях подобного рода действий российского государства, которое отменило само себя, отобрав у себя возможность поддерживать в обществе порядок только ради того, чтобы лучше пополнять штурмовые роты.
В принципе, если смотреть издалека на произошедшее в офисе «Вайлдберриз» – это типичнейший сюжет девяностых, с теми же участниками, методами и местом действия. Две кавказские крыши, дагестанская и чеченская, делят бизнес, в процессе убив двух человек и задев мента. Вот хоть щас подкладывай известную мелодию, голосом Сергея Полянского рассказывай фабулу дела и выпускай в продакшн новый выпуск «Криминальной России». Но выпуск этот будет неполным, у сюжета нет развязки.
Избегали ли участники криминальных войн прошлого криминального преследования? Конечно, избегали. Подкупали ли политиков, милицию, прокуроров, судей с целью развалить или прекратить уголовное дело? Безусловно. Запугивали ли свидетелей, взрывали машины следователям – всё было, и отделения милиции вместе с материалами дела поджигали. У организованной преступности всегда есть средства нелегальной борьбы с государством. В любой, даже самой некоррумпированной стране организованная преступность старается понаделать дыр в системе и ослабить государственное на себя давление, но методы преступников на то и нелегальны, у них довольно узкий спектр применения. Даже сто раз карманный следователь или оперативник, министр, судья или прокурор – никто из них не сможет совершить для тебя чуда. У них есть коллеги, начальство, надзор СМИ и общественное мнение.
Помимо них, есть также куча некоррумпированных людей, либо коррумпированных – но не тобой. Потерять вещдок – можно, намекнуть свидетелю, что ему показалось – возможно. Переквалифицировать на более мягкую статью – реально. Вывести фигурантов, провести по всем смягчающим на условный срок, манипулировать государственными правилами в пользу преступника. Чем ниже уровень преступления и его резонанс, тем шире такие возможности. Чем выше структуры, которые за тебя берутся, тем сложнее. Можно купить всех силовиков в столице Кущёвской, но купить всех силовиков в стране ни у одной банды денег не хватит. И если те совершат дичь, превышающую компетенции купленных, то у них будут проблемы.
Посмотрите выпуски про банды девяностых из той же «Криминальной России». У всех будет этот общий сюжет, как ребята занимались бандитизмом, кого-то грабили, убивали, крышевали, от любых проблем с законом отделывались лёгким испугом. В какой-то момент начинали настолько верить в свою безнаказанность, что открыто бросали вызов государству: устраивали перестрелку средь бела дня, убивали семью с детьми, покушались на большого политика – и на этом у банды начинался закат, ведь, когда генпрокурор лично докладывает президенту об их преступлениях – за тебя берутся всерьёз, и очень скоро либо закрывают, либо убивают.
Перестрелка с погибшими в сотнях метрах от Кремля – то, что периодически случалось в девяностые, но в девяностые был абсолютно исключён вариант такое дело полностью замять. Это тот уровень утраты берегов, где стандартный бандитский инструментарий перестаёт работать. Да, можно крутиться, чтоб сесть не на пожизненное, а на 10 лет, отсидеть в максимальном комфорте и выйти в итоге через 5, но нет способа заставить государство такое дело выкинуть в урну, как будто его и не было никогда. Ни в каком 95 году невозможно было представить ситуацию, чтобы ореховские с солнцевскими делили торговый центр в Москве с перестрелкой, не скрывали своих лиц, не скрывались сами, убили двух человек, ранили мента, были задержаны – а потом просто сказали: «Мы поедем воевать в Чечню», – и дело бы просто испарилось.
Сегодня невозможно снять кино про честного мента, противостоящего бандитам, потому что ну представьте себе сериал «Бандитский Петербург», где сотню серий подряд бесстрашные силовики, рискуя жизнью, подбираются к авторитету Антибиотику, а когда его, наконец, ловят, он говорит: «Пятёрка вам за старания, пацаны, я пошёл на фронт. Через полгода ждите с государственной наградой». И вся доказательная база, собранная под песню «Город, которого нет», экскаватором сбрасывается в Неву. Если задуматься, совершенно непонятно, зачем в сегодняшней России после того, что сделали с нашим уголовным законодательством, вообще существуют следственные органы, в чём заключается цель расследования преступлений? Речь же больше не идёт о проведении реального и полноценного расследования, где проверяются все факты, устанавливается связь подозреваемых с другими преступлениями, собирается дело, передаётся в суд, который в итоге выносит приговор – чтобы потом только уже осуждённого человека за руку увёл Пригожин.
Сейчас-то всё иначе, сейчас согласие на подписание контракта с Минобороны не просто освобождает от отбытия наказания. Сейчас оно прекращает следствие. Когда тот, кого поймали с ножом над трупом, подписывает контракт – и всё, никто не устанавливает, которая это по счёту его жертва за неделю, были ли сообщники, какими мотивами преступник руководствовался, было ли это убийство по пьяной лавочке или его деловой партнёр заказал – ничего из этого, причём совершенно по закону, не будет никогда установлено. В нынешней правовой рамке контракт с армией отменяет не наказание, он отменяет деяние. Труп испарятся. Права потерпевшего и его семьи, показания свидетелей, вещественные доказательства – всё сразу летит в урну. Правоохранительные органы становятся просто структурным подразделением военных комиссариатов. Больше не имеет значения само деяние, имеет значение лишь поимка нового рекрута. Что бы он ни совершил – закладку сделал или участвовал в групповом изнасиловании с убийством, это не повлияет ни на судьбу дела, ни на персональное будущее преступника. Дело летит в урну, закладчик и насильник вместе едут штурмовать Часов Яр.
Когда люди ужасаются тому, что зеки массово выходят на свободу, они в реальности недооценивают всю глубину ужаса. Очень сложно понять, с какого конца глубину эту вообще описывать, но представьте ситуацию: вы или ваш близкий стали жертвой преступления, вас, например, избил и ограбил местный гопник. Раньше лёжа в больнице, пока врачи собирают ваши кости обратно, у вас было понятное решение проблемы. В больницу является дознаватель, вы ему рассказываете, кто, что и как с вами сделал, и пребываете в полной уверенности, что сейчас же за ним выйдет наряд, и в ближайшие лет 8-10, которые дают за разбой с тяжкими телесными, вы гопника больше не увидите, государство его посадит за высокий забор, откуда он вам не навредит.
Сейчас же ситуация иная: вам как потерпевшему или свидетелю нужно написать заявление, дать показания, опознать человека, который сейчас же выйдет из отделения полиции и без дела, и без обвинения, и без судимости. Единственные люди, которые могут вас от него защитить – это военнослужащие ВСУ. Вся ваша надежда – что украинский пулемётчик попадёт преступнику в голову, а не в ногу, потому что если по ранению домой вернётся человек, которого вы три месяца назад опознали, у которого нет судимости и который точно знает, что дальше фронта не пошлют, то переломанные кости могут стать не самой большой вашей проблемой, потому что теперь с точки зрения российского законодательства нет вообще ни малейшего смысла оставлять потерпевшего в живых.
Сейчас с точки зрения законодательства разница между любым другим преступлением и убийством заключается только в том. Что трупы не дают показаний. Просто вырвать сумку у одинокой прохожей или снять сумку с её трупа – разница между этими преступлениями больше не измеряется годами тюрьмы, это больше не разница между двумя годами условно и десяткой строгого режима. Теперь вариант с трупом просто снижает шанс отправки преступника на фронт, и всё. Это не девяностые, не та ситуация, когда слабое государство не способно в полной мере противостоять организованной преступности.
То, что происходит сейчас – абсолютно беспрецедентное положение вещей. Государство сперва отменило наказание как правовую сущность, а следом – и само понятие преступления. Сложно найти в мировой истории аналогичный прецедент. Заключённых и раньше использовали в войне, что нацистская Германия, что Советский союз. Как правило, было это в момент, близкий к отчаянию, когда уже не до последствий, когда враги на столицу идут. Но даже в таком случае никому не приходило в голову отменять правоохранительную деятельность как таковую. Сложно вспомнить случай, чтобы государство с лёгкостью отказывалось от понятия преступления и наказания, чтобы сознательно отказывалось оценивать поступки граждан и назначать за них соответствующие санкции.
И это нас приводит к очень важной теме. Мы её уже поднимали, но сейчас для этого больше оснований. Поговорим о будущем России. Мы все укушены Второй мировой войной. Мы все склонны считать, будто любой исход конфликтов должен её повторять, чтобы были очевидные победители, которые оккупируют и дербанят проигравших, навязывают им свои правила и единственно верный формат покаяния. Именно поэтому предъявляют такие претензии к антивоенной общественности, мол, хотите поражения своей стране. Людям кажется, будто самый страшный исход войны – это превращение Москвы двадцатых в Берлин сороковых. Мы, дескать, хотим, чтобы в столице сидела оккупационная администрация, страна была унижена, значит, разрезана на куски, каялась и платила репарации. Но такого рода рассуждения плохи тем, что люди, которые ими оперируют, либо по глупости, либо сознательно пытаются пугать публику заведомо невозможным исходом.
Поражение Германии во Второй мировой – совершенно нетипичный и необязательный исход. Более того, настолько однозначный исход войны, где нет сомнений, кто выиграл, а кто проиграл – исчезающе редкое явление. Гораздо чаще в мировой практике бывает так: очень длинные и очень кровавые войны заканчиваются ничем, кроме, конечно, гор трупов и десятков тысяч квадратных километров, превращённых в непригодную для жизни пустыню на сотни лет вперёд. Тотальное поражение и развал России – такая же нелепая фантазия, как захват Киева за три дня или три года. Этого не будет! Российский флаг не будет развеваться над офисом на Банковой, а украинский не будет развеваться над Кремлём. Но, если у вашей войны нет победы, поражения или определённого во времени или пространстве окончания, это совсем не значит, что у войны не будет последствий. Бывает, что война не заканчивается никогда, а тлеет десятки лет. Такое случается чаще, чем формально закреплённый мирный договор. У войны может не быть результата, но последствия будут точно.
Что такое картель, если говорить не о титульном значении слова, а о том, что ассоциируется с Латинской Америкой? Это военизированная преступная организация, которая занимается всеми видами преступной деятельности, от трафика наркотиков и людей до торговли крышей. Организация эта настолько сильнее государства, что не пытается искать дыры, а буквально подменяет государство собой на отдельных территориях. Откуда именно в этом регионе планеты возник такой формат организованной преступности? Ответ прост: страны региона за минувший век от души повоевали и между собой, и внутри себя. Как правило, войны эти оканчивались результатом без результата. Зато абсолютно все успели вооружить кучу народу, потерять контроль над оружейным оборотом и создать то, что сейчас бы называли ЧВК – парамилитарных образований, которые не пойми кому лояльны. И вообще приучили людей к тому, что лучший способ разрешения деловых и личных споров – это отрезать голову оппоненту.
То, что происходит сегодня в Мексике, возникло в результате мудрых действий многих поколений политиков. Происходящее нельзя назвать иначе, как вялотекущей гражданской войной, и ни у кого нет идей, что с ней делать. Она каждый год оставляет за собой десятки тысяч трупов. Просто для примера: недавно в Мексике прошли выборы, в процессе которых по политическим мотивам был убит 231 человек, в том числе 34 кандидата в мэры. И так там на каждых выборах. Во время прошлой кампании были убиты 89 политических деятелей.
Когда мы видим произошедшее в десятках метров от Кремля, то, что сделали кадыровцы из охраны Бакальчука, возникает резонный вопрос: а почему это не называют картелем? Это организация, занятая преступным бизнесом, как минимум, крышеванием и рэкетом. В целом субъекте федерации организация эта подменила государственную власть, системно обирая население частным налогом, так называемыми взносами в фонд Ахмата Кадырова. У организации этой, как и у мексиканских Синалоа, есть свои вооружённые силы и бронетехника. В разборке этой организации со своими оппонентами государство не вмешивается. Это не того рода оргпреступность, которая государству противостоит. Это оргпреступность, которая демонстративно указывает государству на его место в пищевой цепочке.
Обратите внимание, война ещё идёт, пока нет массового возвращения тех, кто может стать социальной базой организованной преступности, миллиона неприкаянных мужчин, привыкших к насилию, но у нас уже есть организации, по своему влиянию и поведению неотличимые от латиноамериканских картелей. Они берут на себя функцию коммерческого арбитража, к ним обращаются владельцы бизнесов вместо того, чтобы идти в суд, у них есть возможность принимать решения и есть сила, чтобы их исполнять. И всё это происходит не где-то под полом, а настолько публично и официально, насколько вообще возможно. Один из совладельцев бизнеса публично обращается к Кадырову, Кадыров обещает помочь, его бойцы расстреливают людей в центре Москвы. Все всё знают, всё видят, это уже стало частью нормы.
Самое естественное последствие войны – развитие именно такого сюжета, картелизация России, возникновение множества конкурирующих преступных объединений, над которыми государство, раздав всем право мочить кого угодно, теперь не имеет власти. Как и инструментов, позволяющих отмотать всё назад. Не формальный развал, не военное поражение с оккупационной администрацией, а десятки военизированных отрядов с численностью сотни и тысячи человек, отрядов, которые занимаются рэкетом и крышеванием, торгуют наркотиками и оружием, устраивают между собой кровавые стычки.
Война ещё идёт, но мы уже видим, как это может выглядеть. И сложно представить такое чудесное стечение обстоятельств, чтобы всё было иначе, чтобы страна не погрязла в ультранасилии на десятилетия, когда в ней куча оружия и неприкаянных вояк, множество центров силы вроде Кадырова, а государство официально отменило представления о преступлении и наказании. Не надо вестись на разговоры об «Абрамсах» на Красной площади или о том, как государство рассыплется по административным границам субъектов – это чепуха, к такому развитию событий нет предпосылок.
Зато по историям типа «Вайлдберриз» мы точно видим, к чему идёт дело: к криминальным войнам и кровавому переделу с горами трупов. Такое будущее из нынешней войны вполне следует. Нет ничего проще, чем выпустить насилие из-под контроля, но история целого континента показывает: достаточно единожды утратить контроль, и загнать насилие в какие-то рамки станет либо чрезвычайно сложно, либо, в отдельных случаях, вовсе невозможно. С последствиями этого преступления, совершённого Путиным в отношении России, нам придётся жить. С последствиями того, что государство сказало всем: нет ничего дешевле, чем убить человека, нет ни малейшего смысла оставлять человека в живых. До завтра!