Как была выстроена система
Когда-то Арсений Борисович Рогинский рассказывал, как он и некоторые его коллеги по “Мемориалу” и другим демократическим институциям, включая депутатов Верховного совета РСФСР, после победы над “путчистами” зашли в архив КГБ – с целью его ревизии и подготовки к запланированному победителями широкомасштабному суду над КПСС.
Что вы хотите, сказали нервничающие перед новыми “хозяевами” архивные работники – хотите свои дела? Мы вам принесем. Хотите дела про Сахарова и Солженицына, ещё кого поизвестней – мы принесем. Про агентов КГБ хотите – к сожалению, почти ничего не сохранилось, но кое-что принесем. Садитесь, работайте.
Часть членов комиссии так и сели, с интересом читать собственные дела, потом на старших товарищей, потом донесения “агентов” или про них. Ну и месяца через два энергия у них начала стихать, в архиве появлялись все реже. А через четыре в основном и драйв победителей иссяк, и политическая поддержка от Ельцина закончилась.
Поэтому сейчас мы про дела КГБ в 1970-е-1980-е знаем из наспех сделанных тогда копий. Больше всего тут накопала комиссия Якунина – аж документов двадцать или сорок. Издали, разумеется, часть информации про Сахарова да Солженицына.
Но я, говорил Рогинский, не стал сидеть над своим делом или делом своего отца (расстрелянного в период большого террора), а сказал им – несите ваши внутренние описи, дайте посмотреть на дела секретариата НКВД, чтобы понять – как была выстроена система. Какие вообще типы документов, по каким направлениям, по каким основным подразделениям существовали.
Только после этого смогла начаться нормальная работа по научному и общественному изучению огромной репрессивной структуры. У Рогинского и его ближайших сотрудников это заняло больше двадцати пяти лет – и этого не хватило, даже с учётом того, что они довольно мало чего-то публиковали, но осваивали и изучали.
Открыв, помимо прочего, что советские партийные деятели (начиная с Хрущева) очень любили списывать на “общественность” и низовых чиновников инициативу в репрессиях, хотя они чётко начинались и заканчивались по отмашке сверху.
Что ключевые советские лидеры лично подписывали документы на расстрел тысяч людей, а региональные делали это на своём.
Что система была выстроена так, что несла полную ответственность за всё происходящее в стране и регулировала все мало-мальски значимые аспекты политики, включая репрессивную.
Но это не значило, что все агенты этой гигантской системы действовали одинаково. Люди на разных уровнях и при разных должностях, в том числе в репрессивной машине, имели своё мнение и свои возможности действия в пределах установленных рамок. Оспаривали решения вышестоящих органов и своих товарищей – публично и непублично. Игнорировали и саботировали по мере возможности то, что считали неправильным. Усиливали и распаляли то, что считали нужным, верным или выгодным для себя. Продвигали “инициативы”. Боролись с халтурщиками и “липачами” в своих рядах, что могло иметь и позитивный, и негативный эффект в отношении поднадзорного населения.
И тут наблюдения и знания Рогинского на основе уникального и сенсационного материала столкнулись с массовыми стереотипами, сформированными ещё по итогам XX и XXII съездов КПСС, разоблачивших Хрущева, а потом Солженицыным и западными авторами (например, в оценке объема репрессий), а потом перестроечной прессой, которой рулили “прорабы перестройки”, а потом и людьми, взявшимися читать и пропагандировать привезенную в СССР и современную Грузию/Латвию/Россию/Украину/Эстонию эмигрантскую литературу периода “Холодной войны”.
То есть, к моменту, когда люди, реально узнавшие нечто важное и значимое про устроение советского репрессивного аппарата, смогли чуть-чуть начать “докладать” обществу о первых итогах – перед ними во всю мощь стоял набор мифов, сформированных уже не только и не столько советским идеологическим аппаратом, сколько новыми возникшими после СССР обществами. Причём представляющими те “референтные группы” (то есть общественные группы и слои), которые являлись политической поддержкой “Мемориала” и его идей.
Самый острый первоначально вопрос был в численности репрессированных, которая оказалась значительно (как минимум в десять раз) ниже “общепринятой”.
Не являясь прямым сотрудником Рогинского, не буду перечислять остальные темы, но остановлюсь на вопросе “агентов КГБ”. Теме, волновавшей многих, не причастных ни к какой оппозиционной активности, но мало популярной в кругу профессиональных диссидентов. Они ещё в 1960-х-1970-х поняли, что чрезмерный поиск “агентов” в своих рядах приведет к развалу движения и людей надо судить по делам и не подозревать по пустякам. Именно потому, чем жестче подпольщики относились к выбору своих, тем проще туда было подослать “подсадную утку”.
Обращение к теме “агентов”, показало, что роль и значимость оных в системе репрессий завышалась. То есть система действовала по общему плану, репрессии усиливались или ослаблялись по приказам и по категориям, и личные доносы агентов тут играли вспомогательную роль.
Было много людей, в личных делах которых можно найти достаточно доносов – за которыми не последовало ровным счётом ничего, и ещё больше людей, поставленных к стенке или сосланных в Сибирь из-за нескольких слогов, в картотеке определяющих их социальный статус, политические взгляды или этничность на основе формальных данных, собранных исключительно работой с учетно-административной информацией или подшивками старой прессы.
Сами по себе агенты оказались по документам в большинстве своём людьми ленивыми, уклончивыми, склонными к обману кураторов, или же наоборот, гиперактивными и вываливающими на кураторов совершенно не нужный объем информации с которым невозможно работать. Поэтому их ряды регулярно чистили, число их сокращали (иногда радикально), им иногда мстили за обман, чаще, конечно, поощряли, когда было за что.
Но сама по себе идея, что КГБ управляла советским обществом через “агентов” – широко популярная в оппозиционных кругах и ныне являющаяся едва ли не государственной идеологией в некоторых постсоветских государствах – являлась ложной.
Как оказалось в перестройку по опубликованным документам (а кое-где и картотекам), множество “агентов” стали теми самыми “прорабами перестройки”, в том числе возглавили и “национально-демократические” силы, и сделали карьеры в первых постсоветских правительствах, парламентах, медиа и культурных институциях.
Идея, что где-то в “подполье” можно было найти целые организации “настоящих антисоветчиков”, в которых не было агентов, тоже оказалась ложной. КГБ успешно инфильтровывала агентами (в том числе бывшими политзаключенными) абсолютно любую оппозиционную группу, а из некоторых для каких-то своих целей создавала целые подпольные движения.
Хотя, как оказывалось впоследствии, неизвестно кто кого в итоге переигрывал – реальные агенты или люди, согласившиеся стать “агентами”, имевшие свои интересы, но действовавшие с полномочиями от КГБ для решения своих стратегических политических/религиозных/культурных задач.
В результате некоторые из них и их дела пережили КГБ и СССР. А другие – нет. Но в целом, идея, что можно в лесу под ёлкой пережить советскую власть, не вступая с ней ни в какие контакты и компромиссы, оказалась (к сожалению) не реалистичной.
И с этой точки зрения мне особенно интересно наблюдать современных строгих юношей (реже – девушек) твердо уверенных в превосходном качестве борцов с советской властью и движений, которые от рассвета и до распада прямолинейно боролись за светлое антисоветское будущее. И гневно осуждающих всех тех, кто был не такой, как герои.
Одно хочется спросить – а как в том прекрасном героическом прошлом выживали и боролись ваши собственные старшие родственники и что вы об этом, собственно, реально знаете.

