История рака
Какие чувства были у меня, когда я готовила лекцию об истории лечения рака? Разнообразные, очень разнообразные.
Сначала мне просто было интересно — а как в разные времена лечили болезнь, которая теперь так сильно влияет на мою жизнь? Начала я, естественно, просто с изучения материала. Об истории лечения рака, о связанных с этим научных открытиях и о постоянно возникающих вокруг этой болезни мифах написано очень много.
Но по мере того, как я узнавала всё новые и новые факты, обычное любопытство уступало место совершенно другим ощущениям. Во-первых, я, прямо скажем, без особого удовольствия напомнила сама себе, что рак — это такая болезнь, которая может возвращаться снова и снова, что метастазы могут проникать в самые разные части тела, иногда очень далеко от изначального положения опухоли.
Об этом не очень приятно думать человеку, который теперь простейшее щекотание в ухе сразу принимает за развитие своей «главной» болезни. В общем, как герой Джерома Джерома, который, читая медицинскую энциклопедию, нашёл у себя все болезни, кроме воспаления коленной чашечки (или, почему-то в другом переводе, родильной горячки), когда читаешь про разные онкологические заболевания, то волей-неволей начинаешь задумываться…
Вообще-то, наверное, в случае с онкологией это не такое уж плохое ощущение, просто потому, что кого-то оно может подтолкнуть к тому, чтобы пройти обследование, даже если у тебя вроде бы всё в порядке, а ранняя профилактика — одна из основ лечения рака.
Следующим было чувство ужаса. Просто леденящего ужаса. Оно всё больше разрасталось, пока я читала о том, какими дикими методами ещё не так давно пытались лечить рак. Холодеешь, когда читаешь, что довольно долго при раке молочной железы считали необходимым удалять хирургическим путём не только женскую грудь, но ещё и как можно большее количество плоти рядом, а некоторые врачи доходили до того, что выпиливали ребро, исходя из того, что клетки рядом с опухолью могут быть тоже затронуты. А потом всё равно почти никто из несчастных искалеченных женщин не выздоравливал — метастазы появлялись в других местах.
Не менее жутко читать о том, с какими мучениями было связано радиологическое лечение, ну и я даже не пытаюсь представить себе, что должны были испытывать пациенты, которым на заре химиотерапии вводили в вену горчичный газ — практически то самое оружие, которое убило стольких людей во время Первой мировой.
Потом я призадумалась и поняла, что при всём моём живейшем сочувствии к предыдущим поколениям больных я могу всё-таки порадоваться за нас сегодняшних, когда облучают уже совсем не так, как это описано в «Раковом корпусе» у Солженицына, когда есть множество лекарств, снимающих побочные эффекты. Я всеми силами напоминаю себе, что мои доктора постоянно советуют мне «жить обычной жизнью».
Совершенно ясно, что за последние десятилетия был совершён огромный прорыв, а точнее, наверное, огромные прорывы в изучении природы рака и в его лечении. Даже перечислить их все уже довольно сложно — и огромный прогресс в профилактике, и пропаганда здорового образа жизни, и невероятное усовершенствование таких форм лечения, как радио- и химиотерапия. И открытие совершенно новых методов, где медицина использует данные генетики, и появление новых лекарственных средств, которые уже не калечат всё тело человека, а осознанно бьют по злокачественным опухолям.
При этом, увы, тот зловещий мрачный ореол, окутывавший рак в середине ХХ века, когда философ Сьюзан Сонтаг описывала отношение к этой болезни как одну из главных фобий современности, — этот жуткий образ, может быть, ослабел, но не исчез.
Огромное количество людей по-прежнему боится даже произносить слово «рак» — оно как будто бы имеет жуткую магическую силу. Я получаю множество писем, где люди пишут мне: «Я слышал, что у вас проблемы со здоровьем». Произносить жуткое слово мало кто хочет. Кстати, в какой-то мере это правильно, потому что нет одной такой болезни — «рак», а есть множество онкологических заболеваний.
И вот, готовясь к лекции, я осознала тот факт, который, наверное, существовал в моём сознании и раньше, но просто я никогда особенно об этом не задумывалась. Нет одного рака, и, значит, нет одного лекарства от него. Так же, как всё ещё нет единого мнения учёных о том, почему вдруг начинается злокачественное деление клеток. Наверное, с этим связаны всё ещё существующие мифы о том, что рак — это болезнь тех, кто кому-то что-то не простил, или тех, кто что-то не то ел.
То, что в онкологии ещё столько непонятного, и то, что всё ещё есть опухоли, которые врачи пока не могут вылечить, и то, сколько ещё есть мест в мире, где онкологические больные не получают необходимого им обезболивания (увы, все мы знаем некоторые такие места), и то, как много есть знаменитых людей, умерших от рака, — всё это продолжает вызывать у нас мистический ужас.
Если даже Стива Джобса не вылечили, то что уж мне говорить… Но если бы Стив Джобс, узнав, что у него опухоль, пошёл бы не к нутрициологам, а к онкологам, то, может быть, он был бы сейчас ещё жив. Если бы то время и силы, которые люди тратят на то, чтобы лечиться какой-то очередной чудодейственной травкой, пить мочу, медитировать или ходить в паломничество, — они бы направили на прохождение профилактических осмотров, лечение, следование советам квалифицированных врачей, то…
В общем, когда я записывала лекцию об истории рака, то думала и о тех тысячах и тысячах, кто стал жертвой этой болезни, и о тех, кто сегодня всё ещё не получает нормального лечения и обезболивания (например, о политзаключённых в российских колониях, которым не дают нормально лечиться), и о прекрасных врачах, и о замечательных учёных, идущих всё вперёд и вперёд.
Мы записали эту лекцию в перерыве между моими сеансами радиотерапии и началом химиотерапии. А выходит она уже после того, как прошла первая химия.
Я слышала, как врач-радиолог, пожимая руку пациенту после его завершающего облучения, сказал: «Надеюсь, что я вас больше здесь не увижу». Я тоже надеюсь, что пройду лечение, и на этом всё закончится. Потому что врачи делают для этого всё необходимое, и я им очень благодарна.