И ещё раз тезисно про геноцид советского народа
1. Кампания идет уже седьмой год. Семь лет публицисты, пропагандисты и чиновники просто продавливают определённое понятие, и я, признаться, не понимаю, с какого перепугу надо это принимать, а не послать на хуй, что будет единственно достойным научным ответом.
2. Смысл этой кампании в том, чтобы сказать: мы главные жертвы, а потому не ответственны за начало Второй мировой. Эта идея ходила кулуарно уже в 2020-21 годы, а только недавно я нашел, что на Нюрнбергском форуме 2020 года ее в открытую высказал Мединский. То, что Музей ГУЛАГа переделают в музей геноцида сов. народа, и что Путин подписал закон о криминализации отрицания в день объявления Мемориала экстремистской организацией — не просто совпадения, а стороны одной медали. И об этом на Republic я писал еще в сентябре прошлого года (жизнь подтвердила мою правоту). Все это про мораль, а не историю. Про мораль: «Мы жертвы, нам можно, а о наших преступлениях мы говорить не хотим».
3. В литературе много определений геноцида, и в общем-то не проблема в том, что люди придумывают свои. Не проблема взять удобное. Не проблема развивать разговор, когда хочешь докопаться до истины — например, политика геноцида, геноцидальные практики, акт геноцида (последнее с 1990-х закреплено в международном праве). Сторонники «геноцида советского народа» этого не делают. Они (как Дюков и Яковлев) идут путём: был геноцид советского народа, который подразумевал геноцид евреев, синти и рома, а также славян, а из славян — тут уже либо они включают украинцев, либо нет. Это уровень мышления, недостойный грамотного человека.
4. Когда тот же Яковлев привязывается к Конвенции ООН 1948 года, то он неявно игнорирует, что это определение наиболее узкое, оно не про массовые убийства, а про уничтожение народа «как такового», то есть не по политико-экономическим причинам, а за то, кто он есть. Да, в Конвенции ООН преступление геноцида — это преступление против идентичности. Оно покоится на различении, что есть жертвы, погибшие при достижении военных целей, и есть жертвы, погибшие при ударе по гражданскому населению как таковому. И вот последних и нужно защищать. В дальнейшем многие исследователи (вслед за Хоровицем) писали, что геноцид — это атака против беззащитных.
И собственно современная критика Дика Мозеса и направлена против этого базового разделения, он, например, критикуя ооновское понятие геноцида, обращается к идее тотальной войны и ударам по некомбатантам, когда это является военно-оправданным (например, по военным заводам), ставя ребром вопрос: не заходим ли мы далеко, когда позволяем военным определять самостоятельно, что они понимают под угрозой и участием в войне? В России же эти полемики малоизвестны, а сторонники геноцида советского народа бегают в трех-четырех соснах: «а вот Голодомор геноцидом признали», «ну было же, что идеологически славян недочеловеками называли, а потом сколько жертв», «главное доказать намерение» и пр.
5. Вся эта геноцидальная тема — способ игры на публичных эмоциях. Это модус политики памяти, когда государство намеренно ищет союза с массами, вовлекает ангажированную публику в свои объятья. А я стою за рационализм. Вообще если Вы не чувствуете разницу между «геноцид», «культурный геноцид», «геноцидальные практики», «политика геноцида», то и не стоит заниматься обсуждением понятий. Я тоже не понимаю сути дискуссии о том, Плутон — это планета или нет. Но я и не астроном. Любые понятия нужны для описания предмета; спор о них возможен только между исследователями, не потому что «мы умные, а остальные идиоты», а потому что мы реально изучаем документы, другие источники, задаем исследовательские вопросы, сталкиваемся с теоретическими и методологическими сложностями, а потому и нуждаемся в развитии понятий, то есть языка исследования. Это практическая вещь. Если Вы исключены из этой практики (а понять это очень просто: вы просто не пишете научных исследований по теме), то и не нужно с ноги входить в другие области. А если уж хочется, то сначала надо почитать других исследователей. Это же просто вежливость!
Но в этом и мерзость всей этой политики памяти и публичной истории в целом: с одной стороны, исследователям выгодно, чтобы к их работам было широкое внимание, с другой — не у всех интересующихся здоровая самооценка, а потому разномастные журналисты, пропагандисты, «потомки победителей» и пр. почему-то считают, что история принадлежит им и они могут указывать другим, что и как думать, как знать и помнить. Делают они это за счет моральной ажитации под лозунгом «защитим нашу память»: и в поле, где возможна, или началась, или идет, профессиональная дискуссия, вторгается множество людей с пеной у рта, пытающихся что-то доказать и утвердить. И с ними не нужно быть вежливыми — их нужно посылать на хуй.