Христианство — это не про то, чтобы быть ко всем добренькими
Христианство — это не про то, чтобы быть ко всем добренькими, это вас Булгаков попутал. Прежде всего оно про то, что человек, — отдельный, индивидуальный, свой собственный, — приходит в этот мир один и голый, и уходит из него один и голый. И перед Богом стоит сам. Без компании, без родственников, без социальной среды, начальства, обидчиков и спасателей. И нигде не сказано, что кто-то «привилегированный» получает какие-то штрафные очки в этом предстоянии, а кто победнее и с меньшими «стартовыми возможностями» – бонусы.
В Евангелии много написано, какая там шкала оценивания, но единственное, что можно утверждать наверняка — она вообще не линейная. Судить будут по тому, в какой мере человек осуществил себя, приблизился к замыслу Божиему о себе, разбил свой образ на мелкие уродливые фрагменты или, наоборот, восстановил его целостность. В этот замысел входят какие-то общие императивы вроде любви к ближнему, а также к самому себе и к Богу, но каждому — свой суд и своя мера.
Поэтому мне неприятны эти разговоры о каком-то сочувствии каким-то несчастным солдатикам, которых среда заела, школа и партия не воспитали и прочее. Это такое сверху вниз отрицание равенства — всех советская власть испортила и Путин добил, а мы из своей гуманистической позиции и неизбывной бесплодной вины сочувствуем, потому что больше ничего не можем, а проклинать некрасиво, не гуманно. Не стоит даже на словах лишать людей субъектности и свободы воли.
Мой любимый неприятный человек Антон Павлович Чехов в «Острове Сахалин» безжалостно и точно писал об этих самых «простых людях», избежав и этой игры в сочувствие, и осуждения, и при этому конфронтируя интеллигентов-народников, исходя из по-настоящему гуманной позиции – и поэтому эта его книга оказала такой мощный практический эффект.
Я последние несколько месяцев составляю список журналистских материалов, которые фиксируют, что происходит с людьми, пошедшими на эту войну. Они создают огромное масштабное полотно этой катастрофы, причем через людей, через человеческие истории, без морали и надрыва — нормальным журналистским методом, который и Антон Павлович нам завещал. Это то, что надо точно смотреть и читать. А дальше уже решать про свое сочувствие и его степень. Спасибо моим коллегам и друзьям за то, что они четвертый год держат свой ум в этом аду.
Свое мнение я до конца публичить не готова – уже не раз спорила с друзьями, а они мне дороги. Могу сказать одно: я и выросла не то чтоб в интеллигентской среде, а частично в деревне, частично в спальном районе в 90-е, и всю жизнь по разным рабочим и не очень делам ездила по России, видела разное и знаю всякое. Но для меня было и до сих пор остается шоком чудовищное, непредставимое насилие, на которое массово оказались способны люди. Это вообще не лучше того, что делал ХАМАС или ИГИЛ. И ещё уровень влечения к смерти, который перевесил все биологические инстинкты.
И когда мой друг из Украины, подключившись к интернету с помощью электрогенератора, к слову упоминает, что в том лесу, где он ребенком ходил с родителями по грибы, теперь все заминировано, я знаю, что эти мины клал туда не Путин, а конкретный контрактник Вася. И стиральные машинки из Бучи отправлял СДЭКом не Путин. И пытал Викторию Рощину не он.
Разговоры о сочувствии и понимании прежде справедливости мне представяются оскорбительными, в этом есть какая-то издевка. И ведь речь никогда не идет о милосердии/милости, но именно о сочувствии. Милосердие возможно, когда ясны координаты, когда вещи названы своими именами, когда есть покаяние, когда установлена правда. О милосердии можно говорить, когда прожито какое-то «после». А о вот таком сочувствии никто, кажется, не просил, оно не нужно объекту, а нужно зачем-то тем, кто его испытывает.
Вот список (далеко не полный):
«Важные истории» о Таганрогском СИЗО
Вчерашняя «Верстка» об обнулителях
О том, как отец из Челябинска пытался спасти сына от войны
Фильм Кати Фоминой на «Дожде» о пропавших без вести
Фильм Кати Гордеевой о дезертирах
И великая работа Ани Артемьевой и Ивана Жилина «Вернувшиеся»