ГМ. К столетию Учителя
Не всем везет иметь Учителя. Не того, который учит тому, как более или менее грамотно писать или брать интегралы. А Учителя. Учителя по жизни. Мне повезло.
Сегодня, 13 июня 2024 года моему Учителю Галине Михайловне Андреевой исполняется сто лет.
Мы все звали ее ГМ.
Зачем человеку Учитель? Чтобы было, кем восхищаться, чтобы было, с чьими оценками соотносить свою жизнь, чтобы верить в себя. Чтобы быть в диалоге, даже тогда, когда Учителя нет рядом или даже, вообще, в этой жизни. Один из моих учителей – а мне фантастически везло на них, и в школе, и в университете – сказал как-то, что он находится в постоянном диалоге с Кантом и Гегелем. Мы все в той или иной степени находимся в таких диалогах. Но если у тебя был Учитель, то ты в диалоге с человеком, который знал тебя и старался помочь тебе стать лучше и сильнее.
ГМ была выдающимся человеком. У нее были все возможные научные регалии и достижения – книги, учебники, звание академика. В МГУ она основала две кафедры – сначала на философском факультете, потом, когда из-за конфликта с консервативным руководством факультета вынуждена была уйти оттуда, в 1972 создала еще одну – кафедру социальной психологии, уже на психологическом. Там мне и посчастливилось учиться, а потом работать. Вместе с кафедрой она основала, точнее, внедрила в СССР и саму эту науку – социальную психологию.
До нее этой области психологии в стране не существовало. Были отдельные товарищи, глубокие знатоки истмата или научного коммунизма, охотно эту буржуазную лженауку разоблачавшие, сочетая эту полезную деятельность с полным незнанием того, что эта самая социальная психология собой представляет. Ни к науке, ни к образованию их тексты, разумеется, отношения не имели.
Мировая социальная психология была тогда наукой молодой и оптимистической. И хотя бы поэтому, противоречила мрачно-солидному духу советских гуманитарных дисциплин. ГМ и сама была эманацией этой веселой энергии, духа интеллектуальной свободы. На нашей кафедре всегда было шумно, к нам любили заходить на чай, у нас даже диван было не темный, как положено, а яркий, светло-зеленый. Кафедра не была диссидентской, но она была вольнодумной. И смеяться у нас можно было над всем и над всеми, в том числе и над самой ГМ, которая не переставала от этого оставаться нашей королевой.
Но в университет и в науку ГМ пришла не со школы. В июне 1941 ей только исполнилось семнадцать лет. А уже в июле она закончила курсы радисток и ушла добровольцем на фронт. Она по-настоящему воевала, не в штабе армии. И прошла всю войну, до Победы.
В 1944 «Комсомольская Правда» проводила конкурс на фронтовой очерк. ГМ его выиграла – она выигрывала все, в чем принимала участие. Могущественный тогда обозреватель Юрий Жуков написал ей, что отзовет ее с фронта, чтобы она работала в Комсомолке. Она отказалась, сказала, что хочет довоевать. Ей было двадцать лет. Он ответил, жду, место для тебя сохранится.
Но после войны она не пошла в журналистику, хотя и очень звали – закончила философский. И ученым стала настоящим. Дело, которым она занималась, она не просто знала, как никто, она его любила. О прочитанных книгах, о новых концепциях, она рассказывала со страстью и восторгом, заражая этим всех нас. Кафедра была ориентирована на Запад. ГМ хотела, чтобы здесь у нас была не провинция, не племя, поколениями развивающее и улучшающее каменный топор, искренне считая его вершиной технической мысли, но современная наука, которая не может быть ничем иным, кроме как частью науки мировой
Как и все, практически, настоящие ветераны, она почти ничего не рассказывала о войне. Хотя, судя по наградам, было что рассказывать. Да и с мужем они познакомились именно на фронте и прожили потом вместе всю жизнь. С однополчанами она встречалась, о них иногда рассказывала, а вот на официальные мероприятия старалась не ходить. А когда при Путине начался весь этот державный звон, тотальное вранье и фальшивые ветераны, она просто наотрез отказывалась хоть рядом с этим стоять.
Она была уникальным человеком. Все, что она делала, она делала лучше всех – лучше всех пекла пироги и выращивала морковку, лучше всех читала лекции. Когда на какой-нибудь конференции, проходящей под ровный гул в зале, она поднималась на трибуну, наступала тишина – всем почему-то важно было услышать, что она скажет. Она была прирожденным лидером. Не представляю ее на вторых ролях. Не представляю работы, с которой она бы не справилась. Ее бы на русский трон – золотой бы был век. А еще она писала стихи.
А Учителем она была от Бога. Никто из нас не понимал, откуда у нее силы заниматься каждым студентом, каждым аспирантом, по двадцать раз читать и, в конце концов, самой править их тексты? Откуда кураж? Плюньте Вы на этого дурака, говорили мы ей. Но она физически не могла, чтобы что-нибудь получалось плохо.
Она верила в своих учеников. Первый текст, который я ей дал – курсовая – был ужасен. После первого прочтения она просидела со мной несколько часов, объясняя все ошибки и небрежности. Стыдно было ужасно. Я переписал, потом еще раз переписал, и она не успокоилась, пока не получилось то, что отвечало ее представлениям о должном. А сколько текстов было потом…
Но не это было главным – главное то, что она учила жизни. И своим примером, когда мы видели, как она относится к студентам, к коллегам, к врагам и к друзьям. И разговорами о тебе самом, о том, что ты сделал не так, а что – отлично, достойно. И это все выходило далеко за рамки социальной психологии. И это никогда не было нравоучением.
Она всегда боролась за нас. Она влезала в любую интригу, чтобы поднять кому-то из нас зарплату, выбить стажировку, повысить в должности. И она защищала нас, чего бы это ей ни стоило. Со мной у нее было масса проблем, наверное, больше, чем с другими. То я демонстративно отказывался идти встречать очередного друга Советского Союза к столбу номер такой-то на Ленинском проспекте (была тогда такая замечательная практика). То донос на меня писали, что, мол, обращаюсь к аудитории не «товарищи», а «коллеги» или даже «господа», а читать рекомендую не советскую классику, а западных авторов. Но она и от КГБ готова была отбивать.
За пару недель до защиты я отказался вступать в КПСС, причем, обстоятельства сложились так, что этот отказ стал публичным. ГМ предложила отложить защиту, пока не уляжется скандал – завалят, ведь. Я отказался – как будет, так будет. Защита прошла «на ура», ни одного черного шара, но ее я, конечно, подставил – она и так-то была белой вороной, а тут ее ученик вот, что себе позволяет. Но ни слова упрека не было, скорее, наоборот – стала еще лучше относится.
Один раз, правда, я вывел ее из себя. Наступила моя очередь идти учится в университет марксизма-ленинизма – были разнарядки по кафедрам, как на овощебазу. И я вместо того, чтобы сослаться на семейные обстоятельства, устроил целый перформанс – произнес в присутствии неизбежных стукачей страстную речь, в которой четко высказал, что я думаю и об этом университете, и о системе, в целом. ГМ побледнела, потребовала немедленно замолчать, закрыла заседание. А потом, уже наедине, она не сказала мне, что я подставляю ее, хотя так оно и было, только я, дурак, тогда этого не понимал. Она объяснила, на сколько лет я наговорил, и что если уж так хочется в тюрьму, то желательно пойти за что-нибудь более серьезное, а не за эту ерунду.
Наши стерильно возбужденные сограждане (этому термину уже больше ста лет – нет ничего нового под Солнцем) наверняка не простили бы ей членства в КПСС, того, что не боролась открыто с тогдашним кровавым режимом, а может, и обвинили бы в том, что участвовала в оккупации Европы – ведь была же она в то время в армии!
Бог с ними, с поборниками политической нравственности. Не будучи диссиденткой (хотя и относясь к ним с глубоким и нескрываемым уважением) она всегда была с правильной стороны истории – она адекватно относилась и к подавлению Пражской весны, и к войне в Афганистане, и к официальному идиотизму. Она, конечно, была бы против Путина и развязанной им войны. До самых своих последних дней она была вовлечена во все, что происходило в стране (когда незадолго до смерти лежала в больнице, потребовала, чтобы сын принес ей радиоприемник, чтобы слушать «Эхо Москвы»), поддерживала Горбачева, потом Ельцина и Гайдара.
Он была Учителем. Она учила, как относится к людям и к работе, как сохранять достоинство и как держать удар. Как и лучшие из тех, кто прошел войну, она учила тому, как оставаться человеком, когда вокруг тебя злоба и мракобесие. Как нужны нам такие уроки сейчас, когда становится все страшнее и все труднее не опустить рук и не впасть в отчаяние.
Такие люди, как она, меняют мир вокруг себя и меняют людей. Это во многом под влиянием ее уроков я пошел по тому пути, который привел меня на демонстрации и в пикеты, на скамью подсудимых, за решетку и в изгнание. Я всегда старался вести себя так, чтобы она одобрила меня.
Очень важно, чтобы был Учитель!