Другой истории у России нет. Но это совсем не значит, что у нее не может быть другого будущего
Бывают такие национальные истории, которым невольно завидуешь. Почему польская католическая церковь стала одной из главных (если не главной) опор освободительного движения на излете социализма, а в России случилась совсем другая история?
Первое и главное: в Польше борьба с режимом понималась как национально-освободительная, как прямое продолжение восстаний XVIII и XIX веков. Церковь была хранительницей самой польской идентичности — и именно поэтому за ней естественно шли не только набожные крестьяне, но и рабочие, и интеллигенция, включая неверующих.
В России такой рамки попросту не существовало: большевистская власть, при всей своей чуждости традиционному укладу, была властью «своей», внутренней. Можно как угодно относиться к национализму, но в одном ему не откажешь: он мобилизует.
Второе — вопрос цивилизационной принадлежности. Ходить в костел и быть поляком — значит быть европейцем, быть по одну сторону с Римом, Парижем и Веной, а не с Москвой. Освобождение от коммунизма понималось как возвращение «в родную гавань» европейской цивилизации. В России, напротив, конфессиональная граница веками служила одним из маркеров, отделяющих страну от Запада.
Католическая церковь имеет центр вне пределов страны — в Риме, к тому же с 1978 года папой стал поляк. Таким епископатом государству просто невозможно командовать так, как это происходило в России и при царях, и при советах. Католичество всемирно: польские верующие могли рассчитывать на поддержку — не только моральную, но и интеллектуальную, а порой и материальную — единоверцев по всему миру, прежде всего в Европе и Америке. И, наконец, в 1960-е католичество прошло через реформы Второго Ватиканского собора, приблизившие его к жизни современного человека. В России в те же времена церковь для многих выглядела как некое подворье затонувшего града Китежа, прекрасного, но совершенно не имеющего отношения к повседневности.
Не забудем, что польская деревня в целом избежала коллективизации, традиционный крестьянский уклад не был сломан, а вместе с ним уцелела и та живая (пусть и наивная) религиозность, которая делает церковь действительно всенародной. В России колхозы и парторги раскатали всё это в прах.
С другой стороны, жива была идеализированная историческая память о шляхетской вольности Речи Посполитой — мечта о государстве, где свобода (пусть сословная и относительная) была нормой, а не исключением. Каждый ведь хочет видеть себя шляхтичем, а не холопом! В русской традиции нечто похожее можно найти в представлениях о казаках, скачущих на воле по полюшку-полю или добывающих царю-батюшке новые земли за Уралом. Но в центре русской истории – Государь с его Государством, а казак переселяется туда, где они его не достанут.
Другой истории у России нет.
Но это совсем не значит, что у нее не может быть другого будущего.