Чем мы как представители российской оппозиции отличаемся от Путина?
До начала полномасштабной войны я специализировалась в маркетинговых коммуникациях: разработке tone of voice и медиастратегии, изучении и закрытии «болей» целевой аудитории. Я никогда особенно не скрывала своих оценок публичной коммуникации политических представителей моего нынешнего места работы, ФБК, говоря об этом как о слабом месте и потенциальной точке роста. Предлагать что-то проактивно я, правда, перестала практически сразу – внутренняя атмосфера в Фонде за три с лишним года моей работы к этому почти никогда не располагала, но речь сейчас не об этом.
Сегодня ФБК находится в центре скандала, которого могло бы и не быть. И чем дольше все молчат, тем больше подтверждают точку зрения Леонида Волкова как общую позицию организации. Я на политическое представительство не претендую, поэтому оценю ситуацию с его перепиской и само послание как маркетолог – считайте это фантомной болью. Здесь я выведу за скобки а) фигуру Дениса Капустина и РДК – проблема вообще не в них; б) вопрос о возможных последствиях со стороны литовских властей; в) очевидную работу невзлинской сетки – не они писали исходное сообщение.
И тогда в сухом остатке у нас следующее: если кто-то – в частности, Леонид Волков, – выступает в роли публичного политика, то должен следить за словами, поступками и даже образом жизни (пример Алексея Навального, который в свое время отказался от вождения автомобиля, чтобы не стать виновником подстроенной аварии, в этом смысле довольно показателен). Больше нет никаких частных разговоров, частных переписок, частных встреч, частных инициатив и прочего «частного» – все это в любой момент может стать публичным.
Если кто-то – опять вернемся к примеру Леонида Волкова, – выступает в качестве политтехнолога, то должен понимать, что его слова и поступки могут нанести ущерб репутации основного стейкхолдера, т.е. политика или организации, с которыми он сотрудничает. Это знает любой бренд-менеджер, hr и просто сотрудник большой компании: радикальное, резкое или спорное мнение по чувствительной теме не является личным, если оно высказано от лица сотрудника этой компании. И тогда к компании справедливо возникают вопросы.
И в этом для меня основная корпоративно-этическая проблема: когда происходит очередная сомнительная ситуация, руководство выбирает молчать. То есть фактически подписывает себя и сотрудников Фонда под позицией, которую при этом может не разделять как само руководство, так и остальные сотрудники. Иногда коллеги задают вопросы о позиции и реакции на летучках, иногда – я задаю, но еще ни разу это не повлияло на публичную коммуникацию Фонда в критических ситуациях. Именно поэтому я и пишу этот пост.
У меня нет ни малейшего желания судить Леонида за мнение; у меня также нет желания разбираться в его мотивах. Произошло ровно то, что произошло: моя бывшая коллега Аня продемонстрировала сообщение от Леонида, которое несет в себе негативный посыл не только по отношению к ней самой и ее нынешнему окружению, но и к политическим представителям Украины. И, хотя я не считаю, что их нельзя критиковать, но вижу определеную проблему в том, кто и как это делает. Я этого делать не хочу и не считаю, что это должен делать российский оппозиционный публичный политик или политтехнолог в условиях войны России против Украины. С этой задачей прекрасно справляются сами украинцы.
Иначе чем мы как представители российской оппозиции отличаемся от Путина, если лезем в чужие дела, не можем взять ответственность за свои же ошибки и просто пропадаем из поля зрения? Ошибки совершают все. Важно, что мы делаем после. Но слова о «частной переписке» вместо нормальных извинений – это лишь дополнительный обидный штрих.