Боня, жги
Не понимаю и не принимаю претензий пуристов по поводу роликов, записанных Викторией Боней. Дескать, это протест, который мы заслужили… бла-бла-бла… бунт домохозяек на коленях. Нет. Любой протест в России — это безусловное благо. В авторитарной среде огромная часть людей держит свои настоящие взгляды при себе — они смотрят на окружающих и видят «все согласны», и сами публично соглашаются, хотя внутренне могут быть против. Это создает иллюзию единодушия, в которую верит и власть, и сами сомневающиеся. Каждый думает, что он один такой, и молчит, чтобы не оказаться изгоем.
Обрушение системы начинается, когда кто-то с большой аудиторией нарушает молчание. И вовсе не обязательно самый смелый или самый последовательный. Достаточно, чтобы нарушитель был узнаваем и чтобы его пример сдвинул оценку «что безопасно сказать». После первого человека говорят следующие, уже с чуть меньшим риском. После десяти — с еще меньшим, после ста — голос протеста перестает быть редкостью и становится правилом. Это нелинейный процесс: сначала ничего не видно, потом внезапно лавина. Поп-звезда, говорящая «неидеальные» вещи 10 миллионам домохозяек, часть которых никогда не слышала критического голоса вообще — это именно тот механизм, который сдвигает массовое поле. Не потому, что ее слова глубоки, а потому, что она дает сигнал «так можно».
Это эмпирически подтверждено. Революция в России в 1917-м началась с маршей пустых кастрюль. В Хорватии, Сербии и Чехословакии переломные моменты в общественном мнении происходили после того, как спортсмены, актеры и священники нарушали молчание. Исследования 2011–2013 годов, посвящённые арабской весне, показали: массовый протест запускался не нарастанием активистов, а подключением ранее неполитизированных звезд, после которых «обычные» люди переставали молчать.
Вспомните женский протест на Розенштрассе. В феврале 1943 года гестапо арестовало около 1800 берлинских евреев, состоявших в смешанных браках с неевреями и заперло их в здании на Розенштрассе для отправки в лагеря. Их жёны — обычные немецкие домохозяйки — начали собираться у здания. Сначала десятки, потом сотни, потом около тысячи женщин. Они стояли на улице неделю. Ни листовок, ни лозунгов против Гитлера, ни политических требований — только конкретное «верните наших мужей». Гестапо периодически открывало огонь поверх голов, угрожало пулеметами. Женщины разбегались и собирались снова. 6 марта Геббельс отдал приказ отпустить арестованных. Почти все 1800 человек были освобождены — беспрецедентный случай для нацистского режима.
Во время военной хунты в Аргентине режим похищал и убивал политических противников. Несколько матерей и бабушек пропавших начали собираться на центральной площади Буэнос-Айреса по четвергам, молча, с белыми платками на головах. Просто с вопросом: «Где наши дети?».
Режим сначала их не принимал всерьез — это же просто домохозяйки. Троих из основательниц — Асусену Вильяфлор, Эстер Бальестрино и Мари Понсе — похитили и убили в декабре 1977. Но остальные продолжали приходить. Их пример стал главным публичным обвинением режима, которое он не мог заглушить: военные могли сажать журналистов и убивать активистов, но бить матерей на площади Пласа-де-Майо в столице — это разрушало последние остатки легитимности.
Когда хунта рухнула в 1983 году (прямой причиной был провал Фолклендской войны, но общая делегитимация режима шла годами), первая задача новой демократии — создание национальной комиссии по исчезнувшим — была поставлена силой образа Матерей Пласа-де-Майо. Их протест не «прекратил войну», но он сыграл ключевую роль в том, что вернувшаяся демократия пошла по пути судебных процессов над хунтой, а не амнистии — беспрецедентный случай в Латинской Америке того времени.
Женщинами тоже были недовольны. Матерей Пласа-де-Майо критиковали левые радикалы — «вы недостаточно революционные», «вы легитимизируете хунту». И во время войны в Чечне солдатских матерей в России критиковали правозащитники — «вы не требуете прекращения войны в принципе, только возвращения своих сыновей». Пуристы совершают системную ошибку. Они оценивают конкретный акт протеста по тому, насколько он соответствует их идеалу. А надо оценивать иначе — каков его вклад в изменения общественного сознания.
Боня, жги.
