Апатия или злость? Российское общество в январе 2024
Невозможно не заметить, как к штабам кандидата Надеждина, к кампании которого ещё пару недель назад все относились как к анекдоту, встали длинные очереди желающих поставить подпись. Это важный маркер. Сам кандидат и его перспективы не имеют решающего значения, маркер этот важен для нас, для независимых российских политиков, в почти полном составе живущих за рубежом. Мы, ну или наши коллеги, скорее всего, недооцениваем потенциал, который скрыт в российском обществе и отшлифован результатами социологии. Ведь социология показывает лишь то, что ну 5-10% лоялистов, которые соглашаются отвечать на вопросы, но не поддерживают войну – слабее. Видимо, нам стоит куда меньше смотреть на то, что люди говорят, а больше на то, что они делают. Тогда может оказаться, что общество наше не в суицидальной апатии, а совсем наоборот. Чтобы объяснить, что именно я имею в виду, зайду чуть издалека. Начну с факта, который невозможно оспорить, с сюжета, в котором себя проявила настоящая Россия.
Только прежде, чем начнём: завтра у меня живое выступление в Риге, потом в понедельник в Таллинне, дальше Цюрих, Милан и Тель-Авив. Билеты по ссылке в описании, есть билеты для студентов и беженцев по 10 евро в Риге и Таллинне. Ну всё, начинаем.
В 2022 году было много разговоров о том, как россияне на самом деле относятся к войне. Существуют ли те несметные толпы добровольцев, о которых заявляла пропаганда? Наступил ли в России напророченный бодренький фашизм, где граждан хлебом не корми, дай только в строй встать. А потом случилось 23 сентября, и все эти разговоры разрешились сами собой. Сколько человек проголосовали ногами, наводнив Тбилиси, Бишкек, Стамбул, Дубай, Тель-Авив, весь безвизовый за рубеж? Мы не знаем точно. Оценки разнятся от семисот тысяч до миллиона с лишним. Всё, что мы знаем наверняка, мобилизация привела если не к крупнейшей в абсолютных цифрах, то точно к самой интенсивной волне исхода из России за всю её историю. Никогда ещё за три недели из России не уезжало население крупного областного центра. Как минимум, Ижевска, а, скорее, Самары.
Эмиграция – это вам не подпись поставить, не на выборы сходить, даже не на митинг выйти. Переезд – тот шаг, на который люди не решаются, даже сидя под бомбами. Большинство людей, рождённых в самых небогатых регионах России, проживут в них всю жизнь, даже если до Москвы и Питера им добираться три часа на автобусе. Сколько бы кто ни говорил о массовой миграции даже из Африки и Ближнего Востока в Европу или в США, речь всё равно идёт о единичных процентах. Если в стране война или физический голод – то, может быть, о 10% или больше чуть-чуть – но это никогда не идёт речь о большей части населения.
Поэтому, когда столько людей решаются одномоментно на столь радикальный поступок – сняться с места и уехать, куда глаза глядят, куда найдётся билет, без какого-либо понимания, что их там ждёт, нужно все соцопросы выбросить в окно, чтобы никого не смешить. Ведь очевидно, что на каждого, кто купил билет в Душанбе за 80 тысяч, найдётся, как минимум, десяток-другой человек, который мыслит в ту же сторону, но по разным причинам, от ментальных до социальных и финансовых, не может всю свою жизнь сложить в ручную кладь и уехать в один конец. Если порядка миллиона человек ситуация не устраивает до такой степени, что они эвакуируются из страны как из пылающего здания, то, значит, есть ещё десятки миллионов, которых эта ситуация тоже не устраивает, и мы их не видим в соцопросах, мы о них можем только догадываться, нащупывать по косвенным признакам – например, когда Ереван оказывается в первой десятке городов по стоимости аренды жилья, прямо под боком у Нью-Йорка.
То же самое демонстрирует случай Екатериной Дунцовой, журналисткой из Ржева. Её политический опыт сводится к муниципальному мандату, федеральная известность равна нулю, и она вдруг заявляет о президентских амбициях, не имея, казалось бы, никакой под этим почвы – ни политической, ни финансовой, ни медийной. Вместо того, чтобы утонуть в предвыборном шуме, оставшись каким-то вздорным заявлением, эта новость вызывает прилив энтузиазма – да такой. Что ЦИК от греха подальше даже до сбора подписей кандидатку не допускает. Кажется, все почуяли вокруг Дунцовой дрожь земли, будто пусти её сейчас подписи собирать – в мае придётся к присяге приводить. Очевидно же, что Дунцова не могла возникнуть ни на каких прошлых выборах, даже в выхолощенном 2018 году такое выдвижение посчитали бы шуткой или кремлёвской разводкой. Но сейчас явно есть бурлящий запрос на перемены, который скрыт от глаз, в том числе от глаз социологов – но едва где-то возникает прореха, малюсенькая дырочка, крошечная надежда на перемены – как тут же вся энергия запроса в эту точку устремляется.
Ещё совсем недавно, даже в сравнительно мрачные времена второй половины десятых, имелись способы легально заняться гражданской активностью: на митинг против недопуска кандидатов в Мосгордуму нельзя, конечно, но против реновации, вырубки, свалки, за губернатора Фургала – вполне можно. Можно высказаться на «Эхе Москвы», можно пойти работать в штабы Навального, можно избраться муниципальным депутатом или даже баллотироваться в федеральные. Можно, в общем-то, относительно свободно высказываться в интернете, особенно если это не Вконтакте и Одноклассники, а Фейсбук, Телеграм, Инстаграм или Твиттер. Так шансы нарваться на преследования за слова ничтожно малы. Даже системные политики вроде депутата КПРФ Рашкина могли публично оппонировать власти прямо с думской трибуны. Независимая политика в России была наглухо вырублена из федерального публичного поля, от телевизора до «Яндекс.Новостей». Но на тех площадках и ресурсах, что остались, она пышно цвела и развивалась. Люди учились объединяться для отстаивания своих прав, для достижения общих целей. Учились собирать донаты и приучались донатить сами, учились ходить на выборы, участвовать, агитировать, наблюдать, подписи собирать и оставлять.
Из маргинального развлечения для жуликов, чем это всё было в нулевые, политика вдруг превратилась в респектабельную общественную деятельность. Как только ты вешал политику «у нас тут независимая политическая движуха», у тебя уже не было проблем с людьми, желающими как-то к этой движухе присоединиться – поработать самим или оплатить работу другим. И какие это всё были люди! Если у вас аналитик Маккензи избирателей не обзванивал, а разработчик «Яндекса» конверты не заклеивал, то вы какой-то неправильный либеральный политик.
У нас никогда не было проблем понять, какими темами живёт российское общество и отделить их от того, что навязывает пропаганда. Если реновация в Москве была встречена в штыки, то протест этот был таким, что ни с чем не спутаешь. Все соцсети бурлили, каждый высказывался. То же самое касается протестов по мусорным свалкам, от этой дискуссии нельзя было скрыться при всём желании. Или, помните, протест в Екатеринбурге против строительства храма за парком. Не нужно было гадать, сходитесь вы с собеседником во взглядах или не сходитесь. За него говорила страничка в соцсети, по подпискам и репостам всё было понятно сразу. Мы могли оценить число наших единомышленников, понять, что мы не одни такие, что 128 миллионов просмотров у фильма Навального про дворец Путина не ветром нанесло, что тема эта важна. Да, чем дальше, тем больше людей на митингах били и пихали в спецприёмники, но одна активность довольно быстро сменялась другой, выяснялось, например, что люди готовы собирать десятки миллионов рублей на гражданские компенсации для тех, кого посадили. С одной стороны, из-за того, что любая протестная активность объявлена вражеской, мы не можем сейчас ни увидеть недовольных, ни оценить масштаб недовольства, ни услышать реальную политическую дискуссию внутри России. Больше нет площадок, где можно безопасно выразить позицию, больше нет никакой активности, не влекущей последствий. Из-за этого мы – политики, журналисты, аналитики – блуждаем во тьме и пытаемся наощупь, по косвенным признакам прикидывать реальные настроения в российском обществе. Когда кто-то из тех, кто остался в России, говорит, что антивоенных голосов не слышно – у замечания этого есть вполне объективное основание. Достаточно немного рефлексии: а мой-то голос кто-то вокруг услышит? Я могу позволить себе поговорить на эти темы хотя бы в офисной курилке или понижаю звук у телевизора, когда смотрю Максима Каца, чтобы соседи не прознали? Кто знает, что я против войны? Может, в том баре, куда я хожу каждую пятницу, все против, но каждый обоснованно побаивается каждого, и все друг друга считают лояльными молчунами? Это совершенно естественное и единственно возможное поведение в данных условиях. Ведь задача каждого – сберечь себя, пережить систему, не угодив бессмысленно в её желудок. Не пожертвовать собой.
Но есть объективный побочный эффект: мы не знаем, сколько нас, мы не можем оценить, сколько вокруг людей думает так же. Реальные настроения теперь – область догадок. С другой стороны, вынужденная ненормальность, невозможность политической дискуссии, отсутствие путей для проявления гражданской активности – всё это только накапливает потребность её проявлять. И, едва возникает шанс проявить её безопасно, люди пользуются им с невиданным ранее энтузиазмом.
Понятное дело, что Борис Надеждин – это не кандидат мечты. Тут подчеркну, что я говорю не о человеке, только о кандидате. Он не то, чтобы глаголом жжёт сердца людей, имеет какую-то команду базовых сторонников. От него пахнет инвайтом, в который просто добавь воды, орбитом без сахара и пультом, завёрнутым в полиэтилен – девяностыми. Он поживее, конечно, Григория Явлинского. Надеждин – либеральный политик 30-летней давности, и скрыть это непросто. Именно это и делает случай Надеждина очень удобным и показательным для нашего рассуждения. Вот эти очереди, которые стоят сейчас перед штабами Надеждина, они же явно туда пришли не из-за его леденящей кровь харизмы и не из-за какой-то впечатляющей кампании – никакой кампании ещё нет, потому что на неё и денег нет, ни ресурсов. Кажется, они ни одной листовки пока не напечатали. Всё, что есть у Надеждина, это бескорыстная помощь независимых спикеров вроде меня, и людей, пришедших помогать ему делать кампанию, которые ещё хоть как-то остались в России. Люди стоят в очередях, а штаб, который никогда не собрал бы подписи на улице, потому что это слишком дорого и сложно в организации – этот штаб чудесным образом начал эти подписи набирать и набирать, потому что у людей есть такая потребность: поставить подпись за человекообразного кандидата. Этот способ сейчас – единственный легальный способ для людей наших взглядов собраться вместе, так, чтобы государство это видело, но не могло возразить. Кандидат допущен до сбора подписей ЦИКом, не существует правового основания, чтобы объявить незаконным желание оставить за него подпись. Мы видим, как много людей за эту возможность жадно хватаются. Они берут паспорт, идут на точку сбора, отстаивают очередь, иногда на морозе, отдают свои данные, заполняют лист, похожий на кредитную заявку – и делают это для того, чтобы в воюющей стране сказать: «Мы против Путина». Это совершенно не тривиальное действие и не рядовой масштаб вовлечённости. Не то же самое, что поставить анонимно галочку в тиши кабинки. Речь идёт о вовлечённости в кампанию кандидата, о котором 90% подписантов услышали в первый раз месяц назад. Нам с вами – тем, кто участвовал в выборах, донатил, подписи собирал, то есть, людям, по уши втянутым в политику, кажется, что ничего тут особенного нет. На самом деле, ещё как есть. Можно, конечно, похвалить себя, и есть за что. После моего ролика желающих подписаться прибавилось очень существенно, о чём сообщают штабы самых разных регионов. Но вообще в политике так не работает, не может политик с бухты-барахты к чему-то призвать. Помёрзните, дескать, друзья, в очереди и отдайте свои данные вот этому чуваку. Максимум, что может политик, в чём его роль и состоит – почувствовать разлитое в воздухе настроение и найти способ его концентрированно применить.
Сегодня я описал вам своё ощущение. Сотни тысяч людей, которые выходили на разные митинги за минувшие десятилетия, десятки тысяч сотрудников штабов, волонтёров, наблюдателей, активистов, миллионы людей, которые за нами следили, смотрели ролики, слушали «Эхо Москвы», читали «Медузу», те, кто нас репостил и нам донатил – всё то гражданское общество, которое при активном противодействии государства пробилось через асфальт и расцвело – так вот, оно никуда не делось. Многие уехали, но остались в разы больше. И когда мы с «Дождём», ФБК, «Медузой» и многими другими СМИ взялись делать марафон солидарности с политзэками – внезапно за день собралось 34 миллиона рублей, абсолютный рекорд дневных сборов в российской политике, на такой результат и близко никто не рассчитывал – оптимистической целью тогда ставили 4 миллиона собрать. Люди пришли в восторг от того, что им дали коробку, куда можно накидать денег на доброе дело, сделать что-то полезное, вместе выйти из сумрака. Люди хватаются за любую возможность совместного безопасного действия, за которое не прилетит дубинкой по голове. Людей таких больше, чем мы думаем, и больше, чем рисуют соцопросы. Мы не можем ожидать от таких граждан публичного голоса, он криминализован – мы можем судить по действиям. По тому, как люди реагируют, когда государство приходит к ним домой с повесткой, с каким воодушевлением они воспринимают любую безнаказанную активность.
Перспективы Надеждина как кандидата, конечно, вилами по воде писаны, вопросов нет. Соберёт ли штаб подписи, будет ли принято по этим подписям решение его зарегистрировать – это всё чёрный ящик, на который мы повлиять не сможем. И при любом исходе расстраиваться не нужно. Кое-что мы знаем прямо сейчас. Разговоры о гражданской апатии в России очень далеки от реальности. У нас не гражданская апатия, у нас гражданский голод, огромный скрытый потенциал. Те возможности, мимо которых люди ещё недавно бы прошли и не заметили, теперь будут взяты в такой оборот, что шерсть по закоулкам полетит. Вне зависимости от того, кого зарегистрируют, а кого нет – это уже наша ответственность, ответственность политиков. Надо перестать себя теми, кто вещает на какое-то незначительное меньшинство, проповедует церковному хору. Мы должны создавать точки приложения вот этой затаённой гражданской энергии. Энергия, очевидно, есть, главное – её применить. Борис Надеждин по-прежнему собирает подписи, и их по-прежнему не хватает. Особенно не хватает подписи людей, у которых региональная регистрация. Приходите в штабы Надеждина по всей стране, чтобы подписаться. Если у вас регистрация не в Москве или Питере – бегите прямо бегом в штаб. Именно региональных подписей может не хватить для регистрации. Ставить подписи в любом штабе можно за любой регион, то есть, если вы живёте в Москве с костромской пропиской – приходите в штаб в Москве, ехать в свой регион не надо. Ссылка на штабы – в описании.
До завтра!